Изменяя прошлое (СИ)

— А надо-то чего? — спросил он у моих конвоиров.
Старший прапорщик, главный среди конвойной команды, только пожал плечами, — мол, никаких указаний насчет меня не было. Я только ухмыльнулся, глядя на них и понимая, что в санчасти поставят такой диагноз, какой надо, хоть задним числом. Как кум решит, так и будет, а лепила подмахнет то, что надо. Но если бы только они знали, насколько мне насрать на это, — все, что мне было сейчас нужно, так это только попасть в хату к кенту моему хотя бы на часок.
  
В здании ПКТ[1] меня обшмонали, ничего запрещенного не нашли, а между делом я сунул старшему пятеру, попросив заселить к Нечаю. Может, он и так бы заселил, но я решил подстраховаться, если все получится, деньги эти мне больше не понадобятся. Тому было похер, никаких распоряжений насчет этого он не получал, поэтому денежку взял с удовольствием, и уже через пять минут с матрасом и постельным бельем в руках я стоял с той стороны захлопнувшейся за моей спиной железной двери с глазком и кормушкой.
Лыбящийся от уха до уха Нечай соскочил со шконки:
— Пастор, ты как здесь?
Я, кинув матрас на соседнюю шконку, огляделся. Стандартная буровская хата на четверых: у противоположных стен по две шконки — одна над другой, вцементированный столик у зарешеченного окна, да унитаз у двери — вот и вся обстановка. Но главное, что Нечай был здесь один, повезло.
Я дал Нечаю подзатыльник и выговорил:
— Ты, млять, совсем края потерял? Не мог хотя бы меня дождаться?
— Да я и не понял, как все вышло, — стал оправдываться Нечай. — Спросонья на автомате влепил ему, даже не понял, кто это.
— Точно, крыша у тебя едет, братан, — резюмировал я, опускаясь на шконку. — Так и в непонятки легко попасть можно. Но это все уже дело прошлое, что было, то было, слушай сюда.
И я пересказал Нечаю все, что услышал от Сурка. Тот внимательно меня выслушал, изредка переспрашивая, а когда я закончил говорить и вопросительно посмотрел ему в глаза, Нечай уверенно резюмировал:
— А хули тут думать? Надо валить в тот мир, век воли не видать!
— Уверен? — на всякий случай переспросил я, хотя по воодушевленному лицу Нечая понимал уже, что тот прямо жаждет попробовать новый аттракцион.
— Я не просто уверен, я жажду скорее свалить отсюда навсегда. Ты как хочешь, Пастор, но я такого шанса упускать не собираюсь.
***
Николай Александрович Сурков на работу сегодня не вышел, еще утром позвонил в НИИ и сказал, что на работу не придет, а почему — объяснит потом. Он не стал слушать ответ на свои слова, просто прервал связь, а потом вообще нажал на «самолетик», предотвращая любые попытки связаться с ним. Он просто сидел в гостиной своего домика в Подмосковье, смотрел в окно и пил уже третью банку пива, заедая сушеными кальмарами из пакетика и вспоминая тот день из своего прошлого, когда он чуть не погиб. Спасла его тогда чистая случайность или, если это называть иначе, — чудо. Известно же, что случай — это второе имя Бога. Раньше люди честно называли происходившие с ними странные события, такие как невероятные спасения, странные стечения обстоятельств, удивительные совпадения и прочее — чудесами, но в мире, забывшем Бога, чудеса стали скромно именоваться случайностями. Случайность ведь ни к чему тебя не обязывает, просто повезло, бывает. А чудо сразу отсылает к причине этого чуда — Богу, но если это Бог, то надо Его благодарить. Современные люди в России (и не только, конечно) не готовы сказать спасибо даже за то, что их пропустили без очереди, это ведь не заслуга других людей, это просто они сами такие классные.
Доморощенный психолог Пастор, вспомнил вдруг Николай (и как-то незаметно переключился в своих мыслях на тот давний спор с ним), называл это «культом единоличника» и следствием десятилетиями навязываемого понимания «прав человека», когда права конкретного долбоящера или любой истеричной сучки (его слова) ставятся выше прав семьи, общества, государства, в общем — когда личное оказывается намного важнее и главнее вообще всего, что существует. Когда твоя никчемная жизнь начинает провозглашаться высшей ценностью, когда какое-то чмо вдруг заявляет, что оно теперь среднего рода, и при этом все обязаны такое решение уважать. Когда мужчины все больше отворачиваются от женщин просто потому, что их до отвращения задолбали постоянные капризы и выносы мозга от этих «высших существ» (по их собственному убеждению, конечно), и все чаще обращают заинтересованное внимание друг на друга. Когда «богом» становится личное мнение полоумного блогера или блогерши, а государство становится на защиту такого положения вещей, то это означает только одно — грядет страшное. Что доказано историей неоднократно, но кому это интересно в обществе «иванов, не помнящих родства»? Однако рано или поздно «восстание мужчин» неизбежно, если палку перегнут слишком сильно, а это, кажется, неизбежным. И это будет страшно, когда мужчины скажут: "Вы долгие годы убеждали нас, что мы агрессивные животные, столетиями унижавшие женщин? — Ок, мы этими животными станем, просто потому, что вы нас достали».
— Это ведь всегда продавалось, как восстановление равенства возможностей, — разошедшись, вещал тогда Пастор, усевшись на любимого конька. — Более того, длительное время казалось, что действительно речь идет лишь о «выравнивании правил игры», типа — создадим общие для всех правила, а дальше уже каждый, основываясь на этих правилах, побеждает или проигрывает в зависимости от личных качеств, умений, профессионализма и т. д. И это, кстати, очень даже отзывалось в нормальном мужском характере — справедливость, соревновательность в равных условиях. Но сейчас до нового поколения мужчин, наконец, дошло, что ни о каком честном соревновании не идет и речи, что это замена одного угнетения на другое угнетение, теперь — женское. К примеру, возьмем спорт. Женщины физически слабее мужчин, значит, говорят нам сегодня, надо предоставить женщинам гандикап — то есть, уравнять возможности. И здесь мы имеем дело с подменой понятий, поскольку, если сильному спортсмену урезать возможности для того, чтобы его победил слабый, то сразу же теряется сам смысл состязания. Зачем стараться, тренироваться, если для того, чтобы победить, надо просто быть женщиной, лучше черной, а еще лучше — черной лесбиянкой.
Пастор перевел дух и продолжил:
— Смотри, Николай, так создано Богом ли, природой ли, или Богом при помощи законов природы, им установленных — неважно, главное, это просто биология, и от нас никак не зависит то, что только женщина может родить и выкормить того, кого родила, а ребенок первые годы сильно нуждается в матери, — нам никуда от этого факта не деться по чисто биологическим причинам. Но неожиданно женщины стали кричать о том, что это величайшая несправедливость, более того, мужчины обвиняются в таком положении вещей. И все это следствие той самой погони за «равными правами», а сейчас уже в этой борьбе за права женщин даже сама женственность объявлена реальным злом, потому что традиционная женственность — это, якобы пережиток подчиненного положения женщин, и она даже хуже, чем самая отвратительная маскулинность. Это следующий этап борьбы за «равные права». Пока у нас это не очень заметно, больше в женских разговорах, но все ведь с запозданием переходит к нам оттуда, из-за западного «бугра». И, ты понимаешь, что следствием когда-то написанных и подписанных прав человека постепенно становится то, что идеальным гражданином будет являться трансгендер — не мужчина и не женщина, а что-то среднее. А ведь все это зависит от государства, от его помощи — медикаментозной, правовой, финансовой, экономической. И, таким образом, так чаемая свобода превращается в еще большую зависимость от государства, это уже практически добровольное рабство в обмен на отмену биологических ограничений, существующих, заметь, объективно.
— И все это базируется только на одном, — Пастор хлопнул ладонью по столу, — на добровольном согласии мужчин. Их убедили в том, что равные права — это справедливо, ведь поначалу все так и выглядело.