Дом бурь

Строго говоря, внешность Элис к тому моменту уже не должна была иметь значения. Женщинам из Великих гильдий разрешалось слегка оплыть после рождения ребенка, и предполагалось, что их мужья будут украдкой ходить налево. Но Элис Мейнелл была исключением из правил. Она оставалась воплощением изящества. И к тому же обнаружила, что куда лучше разбирается в гильдейской политике, чем Том. После смерти отца она сделалась его единственной опорой и тайным советником, и ей часто удавалось склонить ситуацию в пользу гильдии посредством званых вечеров, связей и улыбок. Элис толком не помнила, когда начала использовать силу эфира в косметических целях, – процесс развивался очень медленно, – однако не сомневалась, ибо в целом на протяжении всей своей жизни была не склонна сомневаться, что поступает правильно, поступает так, как надо. Благосостояние, гильдия, сын и муж – все зависело от того, как долго вельграндмистрис Элис Мейнелл сможет оставаться легендарным воплощением томного изящества.
  
Годы шли, а черты ее лица если и менялись, то в сторону утонченной красоты. Официально она преодолела двадцатипятилетний рубеж, затем приблизилась к тридцатилетнему, а Ральф превратился в мальчишку, умного, бойкого и отзывчивого, пусть она и скучала по тому младенцу, каким он был, и хотела бы иметь еще нескольких детей. Было даже несколько ложных тревог. А потом случился тот жаркий полдень на Кайт-Хиллз в Лондоне. Ральфу исполнилось девять, и, чувствуя, что ему пора – на самом деле, давно пора! – научиться плавать, Элис повела сына в один из тамошних бассейнов. Не то чтобы пропахшие хлоркой общественные места казались ей идеальным выбором, но, по крайней мере, там было неглубоко и безопасно. По крайней мере, она так думала, а вот Ральф стоял столбом посреди сверкающей воды, пока другие дети вокруг него барахтались и вопили, отказывался погрузиться с головой и поплыть, а позже начал жаловаться на боль в груди. Когда они оттуда ушли, он стал носиться по холмистому парку, словно вырвавшийся из темницы узник, а Элис присела в тени деревьев, пытаясь унять легкое разочарование. Ральф подбежал к ней и закашлялся. Она уже собиралась ему напомнить о носовом платке, как вдруг увидела блеснувшую на ладошке кровь, и мир перевернулся вверх тормашками. Тем же летом Элис осознала, что больше не может иметь детей. Ральф – она и раньше часто об этом думала, но радостно, не понимая истинного смысла фразы, – сделался для нее всем.
Так началась эпоха поисков, и все-таки она ни на миг не переставала быть Элис Мейнелл. Для любого стороннего наблюдателя по-прежнему была женщиной в расцвете красоты. Ей даже приходилось устраивать ежемесячный спектакль, пачкая кровью несколько предметов белья, ибо всем известно, как сплетничают слуги в домах Великих гильдий; ко всему прочему, она была Элис, Элис Мейнелл, и не переставала заботиться о том, чтобы во время их с Ральфом путешествий по санаториям и курортам Европы каждый ее выход становился событием. Она даже обнаружила, что расстояние придает ее образу дополнительный ореол мифичности и очарования. В Лондоне она планировала любое появление на званом ужине или балу как военную кампанию. Прибыть туда-то. Не появляться там-то. Бесстыдно флиртовать. Да, решила она, лежа в постели, сейчас более чем когда-либо необходимо сберечь в целости и сохранности образ Элис Мейнелл, то есть ей придется что-нибудь сделать с брылями, напомнившими о мертвенно-бледной, лживой тетке с ее отвратительно оплывшей физиономией.
В Инверкомбе было темно и тихо. Слегка поеживаясь от холодного пола, она подошла к саквояжу, прошептала заклинание, открывающее замки, и вытащила толстый блокнот, разбухший от вложенных листочков. В электрическом свете ночника принялась его листать прямо на кровати: страницы были надорваны, сложены или почти вываливались, местами не хватало фрагментов, виднелись пятна; словно гильдейская книга заклинаний, только вот они были подслушаны украдкой, взяты взаймы, скопированы, а также раздобыты за плату, скромную или наоборот. Строки с аккуратным наклоном, написанные самой Элис зелеными чернилами, перемежались с выцветшими каракулями давно умерших людей, обрывками, испещренными настолько мелким текстом, что от него болели глаза, витиеватыми иероглифами и частями чудны`х иллюстраций.
Всю ночь она размышляла, формулируя вопросы и изучая возможности. Шептала обрывки заклинаний, заставлявшие страницы – нередко впитавшие толику эфира через прикосновения и случайно пролитые капли – шелестеть и трепетать. Ах, если бы они могли сплестись в один волшебный ковер, который унес бы ее и Ральфа прочь от всех печалей! Но вместо этого Элис подыскала кое-что из неполного глоссария; малое дополнение к арсеналу чар и заклинаний, хранившихся в ее саквояже, которое могло – нет, должно было, ибо вера сохраняла неизменную важность! – устранить с ее подбородка эти мерзкие складки обвисшей кожи. Удивительное совпадение: Элис находилась на самом краю эстуария, на границе прилива – и глоссарий заверил, что именно здесь найдется необходимое. Собрав страницы, вывалившиеся из блокнота, закрыв саквояж, она надела ботинки и самый теплый плащ, пустилась в путь через темный дом. Провела несколько минут в библиотеке, листая трактаты с раскрашенными от руки гравюрами, изображавшими двустворчатых и прочих моллюсков, пока не наткнулась на искомое; вырвала страницу и покинула особняк через боковую дверь.
Земли, окружающие Инверкомб, все еще были погружены во тьму. Лишь метеоворот слегка поблескивал, отражая первые лучи зари; свет пробивался сквозь голые ветки плюсовы`х деревьев [3], пока она спускалась по террасам, где плитняк серебрился от инея. Странно приятный аромат исходил от участка с темно-зеленой порослью, которая во всех прочих отношениях могла сойти за обычную траву. Поддавшись порыву, Элис наклонилась, чтобы обмахнуть ее пальцами, и роса, стекавшая с кончиков, показалась ей необычайно сладкой. В дальнем конце тропы под ивами, на границе более ровной, предназначенной для прогулок части угодий, садовые дорожки соединялись и вели к калитке по ту сторону мозаичных глубин бассейна с морской водой, который, как она поняла, наполнялся посредством системы скрытых шлюзов во время прилива, когда волны бились об утесы в бухте Кларенс за Дернок-Хед. Быстрым шагом обогнув громаду мыса, Элис обнаружила, что большие валуны у Бристольского залива припорошены снегом – в предрассветных сумерках они походили на булочки с глазурью – и что прилив закончился, а далекие огни Севернского моста еще мерцают, словно хрупкая цепочка дрейфующих медуз.
Внешний вид нужной раковины отчетливо запечатлелся в ее памяти, но реальная прибрежная живность оказалась грязной, скользкой и вонючей. Элис достала из кармана плаща складной нож и погрузила руку в приливный бассейн – углубление на каменистом берегу, оказавшееся куда холоднее и глубже, чем она себе представляла. Когда она вытащила первое существо, с мокрого рукава и пальцев капало; по окантовке раковины Элис поняла, что это не Cardium glycymeris [4] – моллюск, который ей требовался. Отбросив находку, выпрямившись и размышляя, как лучше продолжить поиски, она заметила, как что-то быстрое и темное пробирается по камням. Когда миновал первый испуг, вельграндмистрис сообразила, что силуэт, несомненно, человеческий.
– Эй ты! – крикнула она, потому что с простонародьем важно сразу показать, кто главный. – Это как понимать?
  
Нечто во тьме выпрямилось. В одной руке у него был какой-то мешок, в другой – волочившиеся позади грабли. Оно не двинулось в ее сторону, и Элис пришлось рискнуть лодыжками на разделявших их позеленевших валунах.
– Ты кто такой?
Она сохранила надменный тон, однако незнакомец по-прежнему смотрел и молчал. Он был в кепке и старой, полностью промокшей куртке. А еще босой, что казалось удивительным в такую холодрыгу. Парнишка, ровесник Ральфа – или, возможно, на пару лет моложе. Явно нищий, и не исключено, что к тому же кретин или просто дурачок. Элис уже собралась повернуться и уйти прочь, как вдруг существо моргнуло, облизнуло губы и немного расправило плечи – на самом деле, оно было почти того же роста, что и вельграндмистрис, – а потом заговорило: