Дом бурь

А затем наступил дымный осенний вечер, Элис шла по тропинке вокруг Стоу-Пул в Личфилде. Впереди ее ждала близкая подруга Шерил Кеттлторп. Элис ускорила шаг, уверенная, что им нужно обсудить что-то крайне важное. Но Шерил все время ускользала, одетая в меховое пальто цвета сумерек, которые сгущались по мере того, как озеро тускнело, и когда Элис в конце концов ее догнала, не осталось ничего, кроме холода, туманного звездного света и ноющего чувства недосказанности.
    
VI
 
Сменница за сменницей приближался апрель, и в Инверкомбе воцарилось необыкновенное оживление. Под воздействием солнца и метеоведа Эйрса все росло, вытягивалось, набухало. По берегам зеленого пруда сияли желтые лютики. В пинарии распустились папоротники, а у стен вокруг садов гораздо раньше положенного срока вспыхнули и заалели пламемаки. В линолеумных сумерках помещений для прислуги экономка Даннинг без особой радости руководила собранием, где преобладало недовольство. Мастер-садовник Уайетт пожаловался на несвоевременное появление вредителей и поздние посадки. Кухарка была не в духе из-за того, что пришлось использовать для готовки выгоночный [6] ревень, хотя обычно в это время года хватало консервированного. Даже Уилкинс беспокоился из-за своих возовиков. Сисси могла бы перечислить с десяток собственных проблем, но промолчала, потому что метеовед Эйрс начал возмущаться – дескать, на любом корабле, где ему довелось служить, их бы признали бунтовщиками, – а потом бросил на нее очередной тоскующий взгляд, к которым экономка привыкла за последние без малого двадцать лет.
Итак, предстоял ужин. После долгих размышлений Элис пригласила доктора и докторшу Фут, блюстителя Скатта, преподобного вышмастера Брауна. Местные важные птицы. Скучные или интересные – в зависимости от того, как относиться к захолустью, – но так или иначе полезные. Это будет совсем не похоже на ее грандиозные суаре и танцы, но первый официальный ужин во взрослой жизни Ральфа заслуживал внимания, и потому антикварные сервизы и чаши для пунша были извлечены из оберточной бумаги, вслед за чем обнаружились трещины и вмятины, а кое-что чрезвычайно важное из специй и столовых приборов и вовсе пропало. Элис стоически изображала неземное спокойствие, словно лебедь, который отчаянно работает лапами под водой, чтобы не утонуть.
Для Ральфа заказали первый строгий костюм, и Элис, наблюдая за тем, как вызванный из Бристоля портной прикладывает сантиметровую ленту к его плечам, видела, как сын постепенно превращается в мужчину. Она также предложила ему попробовать вино, которое выбрала в лабиринте погребов Инверкомба. Оказалось, за эти годы он употребил столько спирта и морфия, что почти утратил способность пьянеть, но тем не менее она научила его разбавлять напиток в той пропорции, которая полагалась за ужином парнишке – точнее, юноше – его возраста.
Затем наступило шестое апреля, восьмисменник, и они не успели подготовиться как следует. Элис ходила туда-сюда, проверяя цветочные композиции и выражая сочувствие по поводу маленьких катастроф на кухне, одновременно украдкой изучая собранные кухаркой ингредиенты, в большинстве своем без этикеток. Вельграндмистрис даже посетила метеоворот, чтобы убедить Эйрса в необходимости теплой и ясной погоды в Инверкомбе этим вечером.
Ральф был полуодет, когда мать вошла в его комнату, и ее взгляд упал на истерзанные галстук-бабочку и камербанд [7].
– К этим штукам должна прилагаться инструкция.
– Вы с отцом два сапога пара. – Она развязала узел на его шее. – Подними подбородок. Пропускаем под низ, потом еще раз, и прячем вовнутрь.
– Разве с этим можно справиться без посторонней помощи? Может, позвать горничную…
– Бедняжки слишком заняты. – Мать внимательно наблюдала за ним, и алый камербанд струился в ее пальцах. – Уверена, ничего страшного не случится, если я сама тебе немного помогу. Вот… все равно что рану перевязывать. Подними руки. А теперь повернись. – Ральф подчинился. Камербанд послушно обхватил его талию. – И, дорогой, тебе правда не стоит переживать из-за вечера. Эти люди неважны, я серьезно. Просто скажи себе, что проведешь пару часов не совсем так, как хотелось бы в идеале. Я так и поступаю. И ты действительно отлично выглядишь. – Мать прошлась по нему руками. Ральф почувствовал знакомый холодок ее прикосновений. И еще тот самый аромат свежего постельного белья, преобладавший над любыми духами. – Я очень, очень горжусь тобой. А это… – Она отошла за чем-то, принесенным незаметно для него. – Просто может тебе пригодиться.
Синий бархатный футляр с чем-то тяжелым и неравномерно распределенным, украшенный буквами «Р» и «М». Крышка распахнулась. Внутри поблескивали детали бритвенного набора.
Когда мать ушла, Ральф подошел к зеркалу. Бритва была марки «Фелтон» – как в рекламе на привокзальных плакатах, только позолоченная. И неужели сделанную из слоновой кости ручку помазка украшал настоящий бриллиант, а не крупный страз? Включив воду и напевая себе под нос – как подобает мужчине, – он собрал бритву и приступил к делу.
Если не считать крови, натекшей на воротник, отражение в зеркале почти не изменилось, и Ральф, невзирая на весь учиненный беспорядок, решил, что вряд ли может как-то улучшить результат. Он прошелся по комнате. Может, полистать какую-нибудь книгу? Нет, лучше прогуляться.
Он стал сильнее. Если не спешил, то почти не чувствовал былой одышки. Идя в поскрипывающих новых лакированных туфлях по долине, залитой угасающим сиянием заката, Ральф пришел к выводу, что именно так и чувствуют себя здоровые люди. Отсутствие какой бы то ни было заметной боли в грудной клетке, голове или конечностях казалось почти жутким – как будто он потерял нечто жизненно важное. Виды, которыми он раньше мог полюбоваться лишь во фрагментарном виде, через объектив подзорной трубы, теперь раскрылись во всем многообразии вечерних ароматов и шорохов, неподвластных даже самой совершенной оптике.
Лимоны налились желтизной, а апельсины лучились оранжевым светом, распространяя из цитрусовой рощи сладковато-горький аромат. И уже пылали пламемаки. Он обхватил их лепестки ладонями, чтобы ощутить нежное тепло. Было совершенно невозможно определить, где заканчивается природа и начинается мастерство, а затем и магия. После упорядоченности книг голова шла кругом. Сад уходил вниз по склону. Ральф очутился в краю, по-своему столь же незнакомом, как и тот, с которым ему вскоре предстояло столкнуться дома, но куда более гостеприимном. Он был вне досягаемости солнечного света, теперь освещавшего только купол метеоворота и разномастные кроны плюсовых деревьев, поднимавшихся к Дернок-Хед, и сам воздух казался прохладным, зеленым. Юноша представил себе, сколько эонов потребовалось, чтобы возникла эта долина. Вообразил, как вода неустанно разрушала тело горы. Почти увидел и услышал, как это происходило. Здесь он мыслил куда яснее, чем над книгами.
За цветниками сад продолжал спускаться по склону. Ральф как будто ступил в глубокую, неподвижную воду еще до того, как за поворотом тропинки заметил темный отблеск пруда для разведения рыбы. Затем на противоположном берегу что-то шевельнулось; некий сгусток сумерек, серая подвижная тень. Мать вышла прогуляться, одетая в невиданное прежде меховое пальто, в столь теплый вечер казавшееся нелепым. Ральф обрадовался появлению Элис, и вместе с тем ему почему-то стало одиноко. Он открыл рот, чтобы окликнуть ее, но в этот момент прежде послушная нога вдруг взбунтовалась. Он грохнулся лицом вперед и испачкал сорочку о мох на тропе.
  
Когда Ральф поднялся на ноги, его голова продолжала гудеть от внезапности падения, а матери уже не было видно. Похоже, настало время вернуться домой и встретиться с гостями лицом к лицу. Пока он плелся обратно, небо излучало пульсирующий свет, как более темная и крупная копия метеоворота.