Полное собрание рассказов

— Что ж, — сказал я мрачно, — если бы я воевал три года, возможно, дружелюбия у меня поубавилось бы. Посмотрим правде в глаза: хотелось нам того или нет, но мы поставляли людей и материалы, чтобы отправить на тот свет сотни тысяч американцев. — Я простер руку в западном направлении, в сторону гор. — Вон где русские взяли уран.
— Око за око, зуб за зуб, — сказала Марта. — Сколько это еще продлится?
Я вздохнул, покачал головой:
— Бог свидетель — чехи за все заплатили с процентами. Руку за руку, ногу за ногу, ожог за ожог, рану за рану, нашивку за нашивку.
Еще до основного наступления русских мы потеряли многих наших парней, включая мужа Марты, в волне самоубийств. А наши крупные города превратились в разоренные пепелища.
— Мы заплатили по всем счетам — и вот нам присылают нового коменданта. А он ничем не лучше прежних, — с горечью сказала Марта. — Глупо было ждать, что произойдет иначе.
Ее жуткое разочарование, ее апатия и безнадежность — а ведь это я рисовал ей радужные картины! — сводили меня с ума. Господи, ну что же это такое! А ведь новых освободителей не будет. В мире осталась лишь одна сила — это Америка, и американцы уже в Беде.
Без особой радости я снова принялся за американского орла. Капитан дал мне долларовую банкноту, чтобы было удобнее копировать эмблему.
— Давайте посчитаем — в лапке девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать стрелочек.
Раздался робкий стук в дверь, и в комнату вошел капитан Доннини.
— Извините, — пробормотал он.
— Да уж придется извинить, — сказал я. — Ведь вы выиграли войну.
— Боюсь, мой вклад в победу совсем невелик.
— Майор всех перестрелял сам, капитану никого не оставил, — съязвила Марта.
— Что у вас с окном? — спросил капитан.
Весь пол был усыпан осколками стекла, и от непогоды нас защищал только лист фанеры, вставленный в оконный проем.
— Его вчера освободила пивная бутылка, — объяснил я. — Я об этом написал майору — возможно, мне теперь отрубят голову.
— Что это вы делаете?
— Орла, у которого в одной лапке тринадцать стрел, а в другой — оливковая ветвь.
— Вам еще повезло. Могли бы сейчас белить булыжники. Вас вычеркнули из списка, чтобы стол успели доделать.
— Да, я видел, как белят булыжники, — сказал я. — С выбеленными булыжниками Беда выглядит еще лучше, чем до войны. И в голову не придет, что ее бомбили.
Майор распорядился, чтобы на лужайке перед его домом из выбеленных булыжников выложили волнующее послание: «1402-я рота военной полиции, комендант майор Лоусон Эванс». Клумбы и дорожки также предполагалось выложить выбеленным булыжником.
— На самом деле он неплохой человек, — заступился за майора капитан. — Ему через столько пришлось пройти — просто чудо, что он цел и невредим.
— Чудо, что мы целы и невредимы — при том, через что пришлось пройти нам, — заметила Марта.
— Понимаю. У вас были тяжелые времена. Но и у майора тоже. Во время бомбардировки Чикаго погибла вся его семья — жена и трое детей.
— А у меня на войне погиб муж, — сказала Марта.
— Вы что хотите сказать — мы все несем наказание за смерть семьи майора? Он считает, что мы желали им смерти? — спросил я.
Капитан прислонился к верстаку и прикрыл глаза.
— Черт, ну, не знаю я, не знаю. Я думал, это поможет вам понять его, не относиться к нему с ненавистью. Но все бесполезно, получается, тут ничем не поможешь.
— А вы, капитан, полагали, что сумеете помочь? — осведомилась Марта.
— Перед тем как приехать сюда — да. Но теперь знаю — я не то, что нужно, а что нужно — не знаю. Я, черт подери, всем сочувствую, понимаю, почему они ведут себя так, а не иначе — и вы двое, и все горожане, и майор, и солдаты. Возможно, если бы в меня всадили пулю или кто-то бегал за мной с огнеметом, я больше походил бы на мужчину.
— И ненавидели бы весь мир, как остальные, — добавила Марта.
— Да, и был бы уверен в себе, как все остальные, кто понюхал пороху.
— Уверен? Скорее окаменел бы, — вставил я.
— Окаменел, — повторил он. — У каждого есть своя причина, чтобы окаменеть.
 
— Это последний рубеж, — сказала Марта. — Онемение или самоубийство.
— Марта! — возмутился я.
— Сам знаешь, я правду говорю, — безучастно сказала она. — Если поставить газовые камеры на улицах европейских городов, очереди будут длиннее, чем в кондитерскую. И когда все это кончится? Никогда.
— Марта, ради всего святого, не смей так говорить, — попросил я.
— Майор Эванс тоже так говорит, — вставил капитан Доннини. — Только про войну: ему хочется и дальше воевать. Пару раз, когда майору было особенно тяжело, он говорил: жаль, меня не убили, ведь возвращаться домой не к чему. В бою он всегда жутко рисковал — и не получил ни одной царапины.
— Несчастный человек, — сказала Марта. — Нет уж, войны больше не надо.
— Ну, партизанские действия еще есть — и даже много, под Ленинградом. Он написал рапорт, чтобы его перевели туда — еще повоевать. — Капитан посмотрел вниз, вытянул пальцы на коленях. — На самом деле я пришел сказать: майор хочет получить стол завтра.
Дверь распахнулась, и в мастерскую вошел майор.
— Капитан, где вас носит? Я послал вас с поручением, на которое требуется пять минут, а вас нет уже полчаса.
Капитан Доннини сделал стойку «смирно».
— Извините, сэр.
— Вы же знаете, что я думаю, когда мои люди братаются с противником.
— Знаю, сэр.
Он вплотную подошел ко мне.
— Так что у вас тут с окном?
— Вчера его разбил один из ваших.
— Это ужас как плохо, да? — Еще один его вопрос, на который не было ответа. — Я говорю, это ужас как плохо, да, папаша?
— Да, сэр.
— Папаша, хочу сказать тебе одну вещь, чтобы ты вбил ее себе в голову. А потом постараюсь, чтобы это понял и весь город.
— Да, сэр.
— Вы проиграли войну. Это ясно? И мне не надо, чтобы вы или кто-то еще рыдал у меня на плече. Моя задача в том, чтобы все здесь хорошо поняли: войну вы проиграли. И чтобы в городе был порядок. Вот зачем я здесь. И следующий, кто мне скажет, что он братался с русскими, потому что не имел другого выхода, получит от меня в зубы. Получит в зубы и тот, кто скажет, что с ним тут грубо обращаются. Ты еще не знаешь, что такое «грубо».
— Не знаю, сэр.
— Европа принадлежит вам, — тихо сказала Марта.
Он оглянулся на нее со злобой во взгляде:
— Если бы она принадлежала мне, барышня, я велел бы своим инженерам взять бульдозеры и сровнять весь этот бардак с землей. Здесь нет ничего, кроме бесхребетных зевак, которые готовы идти вслед за любым диктатором.
Меня, как и в день нашей встречи, поразило, что он выглядел жутко усталым и обозленным.
— Сэр, — вмешался капитан.
— Помолчите. Я не для того рисковал жизнью в боях, чтобы отдавать власть всяким иглскаутам. Где мой стол?
— Я заканчиваю орла.
— Давайте посмотрим. — Я передал ему диск. Он негромко выругался, прикоснулся к кокарде на своей фуражке. — Надо так, — сказал он. — Чтобы было точно так.
Я моргнул и глянул на его кокарду.
— Все и есть точно так. Я скопировал орла с долларовой банкноты.
— Стрелки, папаша! В какой лапке стрелки?
— О-о, на вашей фуражке они в правой, а на банкноте — в левой.
— В этом все дело, папаша. Одно дело — для армии, и совсем другое — для гражданских. — Он поднял колено и шлепнул по нему резной бляшкой. — Переделайте. Вы же из себя выходили, чтобы ублажить русского коменданта — ублажите и меня!
— Можно сказать? — спросил я.
— Нет. Я хочу услышать от вас только одно: стол будет у меня завтра.
— Но резьба по дереву занимает несколько дней.
— Работайте ночью.
— Хорошо, сэр.
Он вышел, за ним проследовал капитан.
— Что ты хотел ему сказать? — спросила Марта, криво улыбнувшись.
— Что чехи сражались с ненавистной ему Европой столько же, сколько он, и с такой же яростью. Что… только какой смысл?
— Продолжай.