Охота на Трясогузку (СИ)

— Почему? Мы же в Африке, а здесь это актуально, как нигде.
— Hey, please pay attention! — привлекает наше внимание Тайо, потряхивая какими-то бирюльками на верёвочках и объясняет, как и для чего ими пользоваться.
— Это что за хрень у него? — приглядывается Геныч.
— А это свистки, сынок, — хихикая, поясняет Инесса.
— Для отпугивания акул? — ржу я, вспомнив анекдот, а Геныч тут же продолжает в тему:
  
— Ну зае…шибись, с моим везением мне сейчас либо свистка не достанется, либо гиена глухая попадётся.
И тут, когда все получают свои свистульки-бирюльки, началась такая свистохрень, что визг шакалов кажется мне песней — свистки-то все сочли необходимым проверить.
— Слышь, Вадюх, ты только не ржи, ладно? — заглушая многоголосый свист, жалуется Геныч. — Но у меня в натуре эта штука не свистит.
И к общему свисту добавляется оглушительное дружное ржание.
Ну, что могу сказать… если какие-то звери поблизости и паслись, то после нашего концерта все звуки природы закончились, даже птицы заткнулись. А Стешка так страшно озверела, что даже заикаться забыла:
— Кто эту дурь придумал? Зачем⁈ Вы же всё испортили! — и, переведя яростный взгляд на безудержно посвистывающую француженку, прорычала: — Я этой корове её свисток сейчас в задницу забью!
— Ангел мой, лучше доверь это грязное дело специалисту! — тут же подорвался Геныч.
— Иди ты в жопу, извращенец!
— Ну дык а-а…
* * *
Полностью наш лагерь угомонился только после полуночи. Стефания в сопровождении двух масаев всё же выследила каких-то зверей, но всё равно спать отправилась расстроенная и злая.
И только мы с Генычем, застыв как два сфинкса на страже палатки, молча таращимся в темноту и нанизываем на свои уже изрядно раздолбанные нервы душераздирающие звуки природы. Трава шуршит, крылья хлопают, что-то ухает, чавкает, взвизгивает… а уж как рычит!.. Львы — это отдельная песня, но гиены — это полный пиздец! — и лают, и мычат, и хохочут… и всё это, сука, где-то рядом!
И даже вискарь уже не вставляет. Мы с Генычем и так сидим на взводе, но когда из палатки французов раздаётся свист, мы оба подпрыгиваем.
— Охуеть! — рычит Геныч. — Если я за ночь поседею, то точно из-за этой сучары, задрать её свистком. Вадюх, вот на хера такие покатушки, а? Скажи, ну как можно отвалить такие бешеные бабки за то, чтоб тебя сожрали?
— Кстати, о бабках… Слышь, Геныч, я-то на этом сафари совершенно левый чел, поэтому мне как-то надо компенсировать затраты.
— Кому? — он в удивлении округляет глаза.
— Да кому, блядь… Горскому! Он же спонсор?
— Ну да… а на хера?
— Геныч, вот скажи, ты сейчас реально не понимаешь?
— Ну-у… да не, понял я всё. Только не понял, а как ты ему собираешься компенсировать?
— Да как — через тебя.
— Меня?.. А, ну так-то… — Геныч задумчиво потирает лоб. — Не-не, Вадюх, вообще не вариант. Ну сам посуди, оно ему надо — вникать в такие тонкие нюансы? Гор ведь ни сном ни духом, что тёща соскочила с сафари, а с ней у нас был бы полный комплект. Так что, если тебе эти бабки жгут карман, то лучше отдай своей Александрии, а она пусть сама решает — возвращать их Гору или там на трусишки-чулочки потратить. Поверь мне, Вадюх, так будет лучше. А на хрена мужику нервы мотать, он и так пострадавший.
— Сочувствуешь ему?
— Да я вам обоим сочувствую. Александрия — тот ещё подарочек! Ток без обид, да? Так-то я к ней уже привык, считай, сеструха… но мне проще, я же не герой её романа. А тебе, Вадюх, удачи и терпения.
— Геныч, а что там на самом деле в загсе случилось, почему Сашка вдруг отказалась выходить за Гора?
— Кто-о? Так это ж… — Геныч вдруг осекается под моим взглядом и округляет глаза. — А-а… в смысле, Александрия?.. Ну, почему-почему… потому что… не судьба.
— Геныч, что ты мутишь? Ты можешь мне нормально рассказать, как было?
— Да какие мутки? Я и говорю, как есть — не судьба ей с Гором, она же в этот загс, как на эшафот плелась… зато обратно, знаешь, как стартанула?
— Почему⁈
— Да по херУ! — разошёлся Геныч. — Чего не понятно-то? Ей задали конкретный вопрос: хочешь ты, Александрия, стать женой Гора? А она — нет, говорит, не хочу! И как втопила к выходу!.. И чего только приходила, спрашивается?.. А я цветы красивые купил…
— Думаешь, она не хотела за него замуж?
— Пиздец у тебя логика! А ты сам-то как думаешь? Кто хотел — тот уже замужем! Так понятно? И вообще, ты, может, ни хрена не замечаешь, а я-то вижу, как твоя рыжуха за тобой подсекает. И ведь жалит тебя, зараза, а сама пасёт втихаря, а в глаза-ах… тоска лютая. Вот это, Вадюх, я называю — судьба! А что кусается… так у змей работа такая, а если она яд не выплеснет, то загнётся от интоксикации. Ты это… главное, не сдавайся, братуха. И, если уж откровенно, то с Айкой было куда сложнее. Ты-то хоть знаешь, за что страдаешь… а Кирюха? Он же святой малый!
— Так ведь и Айка у нас особенная…
— Да знаю я, — вздыхает Геныч и, наклонившись, поднимает с травы почти опустевшую бутылку. — У меня тут тост созрел. Давай-ка за то, чтобы жаркое африканское солнце растопило сердца наших прекрасных, засидевшихся в девках Скрипок. Чтобы Александрия вернулась домой с пылким желанием вернуть себе твою фамилию, а наша любимая тёщенька навечно обрела большое сицилийское счастье!
— Аминь!
* * *
Геныч вырубился внезапно. Ещё пару минут назад он поэтично воспевал звёздное небо, а сейчас дрыхнет без задних ног, распахнув рот и прижав к груди бутылку со скудными остатками огненной жидкости. Мне же ни хрена не спится, а темнота над нами сгущается и становится пугающе непроницаемой. Вот только что на расстоянии вытянутой руки сияли звёзды, и вдруг растаяли прямо на глазах — будто их выключили. Наверное, скоро рассвет…
И как-то неожиданно всё стихло — ни воя, ни рычания, ни шуршания, даже сверчки и цикады заткнулись. И в этой внезапно наступившей тишине я вдруг вижу, как пронзая темноту, к нам неумолимо приближаются шесть светящихся точек. Я отчётливо понимаю, что это чьи-то хищные глаза и навожу на них камеру. Гиены, твою мать! Одна большая и две поменьше, и двигаются очень тихо и целенаправленно. Охотятся, твари — на нас!
По позвоночнику от жопы до затылка пробегает холодок, а от затылка к жопе течёт пот, но хвала небесам — масаи не спят и реагируют мгновенно, заставляя борзых охотников сменить траекторию и поискать себе завтрак в другом месте. Бля, какие же нервы нужны! Я вытираю со лба испарину и едва на жопе не подпрыгиваю, когда над ухом вдруг раздаётся приглушённый бас спящего Геныча:
— Когда хлебнёшь немного виски, 
Прекрасна ночь и звёзды близко… 
И тесно жмётся к яйцам член, 
Пугаясь хохота гиен. 
Здесь раздражает каждый звук: 
Рычанье льва и нервный пук. 
Но ночь не вечно будет длиться… 
Придёт рассвет, и член взбодрится! 
Я начинаю ржать, а Геныч потягивается и кивает в сторону наших охранников.
— Отважные пацаны, да, Вадюх? А я уж думал, придётся самим отбиваться, но теперь-то полегчало, — он в один глоток опустошает бутылку и участливо спрашивает: — Ты как?
— Да как… чуть в штаны не облегчился.
— Такая же херня. Зато будет, что вспомнить. Это ж совершенная дичь и полный отрыв от цивилизации — когда ещё так отдохнёшь, да? У нас-то в Воронцовске сейчас сугробы по самые яйца, а тут лето — красота!
— Были бы бабки, а уж лето можно организовать в любое время.
— Это да-а… но деньги — очень уж хитрый предмет… то до хера, а то как бы и нет. Я же переобулся, Вадюх, а всё что нажито непосильным трудом, вбухал в спортбар и в хату. Хорошо ещё батя деньжат немного подкинул. Планов-то у меня громадьё, но теперь пока раскручусь… Можно было бы ещё на рекламу подвязаться, французы, кстати, приглашали, но столько, как в первый раз, уже точно не заплатят. Да и стрёмно как-то, не хотелось бы на родине пропалиться.
  
— Слушай, а как ты во Франции в рекламу-то попал?