Ювелиръ. 1809. Полигон (СИ)

Пользуясь оказией, приглашаю посетить фабрику. В запасниках обнаружился камень… скажем так, необычный. Мои мастера боятся к нему подступиться, твердят — с характером. А мне чудится, он дожидается именно вас. Приезжайте, взгляните. Это не для продажи, а для души'.
Я хмыкнул, вертя письмо в руках. Боттом — старый лис. Формулировка «не для продажи» на языке антикваров и ювелиров обычно означает «цена будет астрономической». Однако интригу он закрутил мастерски. Камень с характером? Любопытно. Профессиональное любопытство кольнуло где-то под ребрами.
  
— Что там? — поинтересовалась Варвара.
— Приглашение. Боттом нашел какую-то загадку и хочет, чтобы я её разгадал.
— Поедете?
— Не сейчас. Сначала нужно закончить дела.
Письмо отправилось в карман сюртука. Варвара, словно секретарь-референт, тут же подкинула следующее напоминание:
— И не забудьте про Митрополита. Аудиенция в Лавре после праздников. Вы просили напомнить.
— Помню. Свет для храма. Это в приоритете.
Опираясь на набалдашник трости, я поднялся.
— Спасибо за завтрак, Анисья. Прохор, за мной. Труба зовет.
Тоннель, ведущий в подвал повеял прохладой. Под землей время замирало, а кирпичные своды давили на плечи. Добравшись до лаборатории, я запалил масляную лампу на верстаке. Желтый язычок пламени неохотно выхватил из темноты разложенный инструмент.
— Ну что, стажер, — бросил я, усаживаясь поудобнее. — Приступаем.
Передо мной лежал «скелет» будущей диадемы — тончайшая платиновая проволока, требующая превращения в жесткую ферму. Задача для нейрохирурга, а не для кузнеца. Поднеся горелку, я прищурился, пытаясь поймать фокус на месте стыка. Пламя зашипело, лизнуло металл.
Работа встала, едва начавшись. Тусклый, дрожащий огонек дразнил, отбрасывая на верстак пляшущие тени. В этом грязно-желтом мареве платина казалась свинцом, а эмаль теряла глубину. Спустя пять минут глаза начало жечь, будто в них насыпали песка.
— Да что ж такое! — Пинцет со звоном отлетел в сторону. — Не мастерская, а склеп! Я же здесь ослепну, как крот, раньше, чем закончу заказ.
Прошка вжался в стул, затаив дыхание.
— Что не так, Григорий Пантелеич?
— Свет, Прохор! Качество света. Он дрожит, он желтит, искажает спектр. Паять вслепую я не намерен.
Я вскочил и нервно прошелся по тесной лаборатории, постукивая тростью по каменному полу. Нужен прожектор. Стабильный, мощный луч, бьющий точно в место пайки. Белый, ровный, бестеневой.
Электричество? Рано. Вольтов столб даст искру, но не люмены. Придется обходиться механикой и оптикой.
Первое что я вспомнил, так это чертежи Ами Арганда. Гениальный швейцарец придумал это еще в прошлом веке: полый фитиль, двойной поток воздуха и стеклянный цилиндр для тяги. Никакой копоти, температура выше, а яркость — в разы мощнее нынешних коптилок. Но простого света мало. Для моих задач нужна абсолютная точность, пучок фотонов, бьющий в одну точку.
— Прошка! — я схватил лист бумаги и авторучку. — Смотри сюда и запоминай.
Перо заскрипело по бумаге, рождая схему.
— Нам нужно собрать такой светильник. База — горелка с круглым полым фитилем. Сверху — стекло, работающее как вытяжная труба. Это даст яркость.
Позади наброска появилась изогнутая линия.
— Здесь ставим рефлектор. Медное зеркало, выгнутое чашей. Оно соберет рассеянный свет и швырнет его вперед.
А перед пламенем я изобразил круг.
— Это что? — мальчик вытянул шею.
— Линза. Стеклянный шар, наполненный водой. Простейшая физика, раздел оптики. Если поставить его перед огнем, он сфокусирует лучи в плотный пучок. Мы получим пятно света такой интенсивности, что можно будет блоху подковать.
Вырвав листок из блокнота, я вручил его ученику.
— Собирайся. Дуй в «Саламандру». Найди Луку, пусть отвезет тебя по мастерам.
Я начал диктовать адреса, загибая пальцы: стекольщик — за цилиндрами и колбой, жестянщик — за полированной медью.
— Передай: мне нужно срочно. В трех экземплярах. Плачу тройную цену за скорость. И, ради Бога, захвати из кладовой запасы спирта и чистого масла. Имеющаяся жижа для тонкой работы не годится.
Прошка кивнул, пряча драгоценный чертеж за пазуху. Глаза мальчишки загорелись — он обожал «секретные миссии».
— Мигом, Григорий Пантелеич! Одна нога здесь, другая там!
Топот его ног затих в глубине тоннеля, и я остался один.
Без материалов и нормального света работать было бессмысленно. Я сидел в полумраке. Передо мной лежал эскиз диадемы — застывшая на бумаге волна, морская пена, скрытая мощь океана. В голове она уже сияла, переливалась цветами, но перенести этот образ в металл в темноте, было невозможно.
Взгляд упал на письмо Боттома. Камень-загадка. Что там у него? Опал с необычной игрой? Редкий турмалин? Или минерал, свойства которого пока неизвестны науке девятнадцатого века?
— Ладно, Александр Иосифович, — пробормотал я в пустоту. — Дойдут руки и до вас. А пока — да будет свет.
Взяв кусок воска, я начал вслепую лепить модель крепления для ампул. Пальцы помнили форму, моторика работала лучше глаз. Это успокаивало. Я ждал возвращения Прошки, как узник ждет рассвета, прекрасно понимая, что без правильного освещения в этой норе я не мастер. И почему я раньше не подумал? Не уследишь за всем.
Вынужденный простой растянулся на трое суток. Стеклодувы — каста особая, их торопить — себе дороже, а выколотка параболического зеркала вручную требовала времени. Я мерил шагами подвал, проклиная неторопливый ритм девятнадцатого столетия, где «срочно» означало «через неделю».
Чтобы не сойти с ума от безделья, занялся химией. При пляшущем пламени свечей, поминутно чертыхаясь, готовил реактивы.
Прогресс, штука скучная, которая требует адского терпения и умения видеть структуру там, где другие видят пустоту.
На полке, в темной бутыли, уже дожидалась своего часа «царская водка» — гремучая смесь азотной и соляной кислот. Но проблема уперлась в восстановитель. В моем времени для синтеза коллоидного золота использовали цитрат натрия — банальную добавку E331. Здесь же его не сыскать ни в одной лавке. Пришлось импровизировать, вспоминая школьный курс: лимонный сок, кальцинированная сода, бесконечная фильтрация и выпаривание. Результат — горстка белого порошка на чаше весов.
— Ошибка в пропорции — и вместо нанотехнологий получим подслащенную водичку, — проворчал я, отмеряя граммы.
Материалы привезли только к вечеру третьего дня.
— Доставил, Григорий Пантелеич! — Прошка осторожно, вместе с Лукой, вывалил свертки на верстак. — Стекольщик ругался страшно, три заготовки лопнули, пока выдул. А медник крестился, говорил, вы, барин, либо звездочет, либо лазутчик французский, раз вам такие кривые зеркала надобны.
Развернув свертки, я придирчиво осмотрел добычу. Цилиндры вышли на славу — тонкие и без пузырьков. Медный лист отполировали на совесть, а наполненный водой стеклянный шар работал как идеальная линза.
— Молодец. Теперь собираем.
На сборку ушло полдня: резка жести, подгонка фитиля, пайка горелки. Прошка снова взялся за суконку, натирая отражатель до зеркального блеска. К вечеру на верстаке возвышалась конструкция, больше напоминающая маяк в миниатюре, чем лампу.
Заправив резервуар маслом и установив водяную линзу, я кивнул Прошке:
— Зажигай.
Чиркнуло огниво. Стоило надеть стеклянный цилиндр, как вялый язычок пламени, поймав тягу, вытянулся в струну, побелел и застыл. Медная чаша поймала свет, швырнула его сквозь шар с водой, и на рабочей поверхности вспыхнуло идеально очерченное, нестерпимо яркое пятно. В этом луче стала видна каждая царапина на столешнице, каждая пылинка в воздухе. Вторую «лампу» соорудили еще быстрее. Третью оставил про запас.
  
— Вот это да… — выдохнул мальчик, щурясь. — Светлее, чем днем!
— Этот свет, — я провел рукой через луч, чувствуя жар. — Он как инструмент. Теперь у нас есть глаза.
Расчистив стол, я приступил к главной алхимии.