Царство бури и безумия (ЛП)

— Я только хотел попытаться осмотреть раны, — бормочет Теос, его тон намного мягче, чем я когда-либо слышала раньше — за пределами его спальни, конечно. Больше не льстивый, но все такой же шелковистый и сладкий. Я ненавижу эту сладость. В моем нынешнем состоянии я изо всех сил пытаюсь понять, говорит ли он серьезно или это просто еще одна манипуляция. Тот маленький кусочек моего сердца, который я пыталась защитить в течение последнего десятилетия, жаждет чего-то нежного, чего-то доброго.
  
Я сдерживаю гневную реплику и молюсь, чтобы в моих следующих словах было меньше яда, чем я сейчас чувствую. — Любое прикосновение рядом с ранами… тянет кожу, — выдыхаю, всё ещё задыхаясь, пока боль потихоньку отступает.
Теос молчит. Потом тяжело вздыхает, и это раздражает ещё сильнее. Он вздыхает? Серьёзно? Это у меня спина так изрезана, что, кажется, будто к мышцам прилипли ленты мяса, а не кожа. Я чувствую, как он смотрит на меня — прохладное, плотное тепло его золотых глаз давит, как рассветный свет над далёким горизонтом.
И я всё-таки поднимаю на него взгляд. По-настоящему.
В этот раз я не прячусь. Позволяю ему видеть всё — боль, агонию, обиду. Истощение, что, скорее всего, давно уже пролегло тенью под глазами.
Теос не отводит взгляда. Не шарахается.
Наоборот. Он осторожнее, чем прежде, поднимает ладонь к моему лицу. Он обхватывает мою щеку, его пальцы, словно расплавленный огонь, касаются моей ледяной кожи. Холодной? Разве я не была просто горячей? Я чувствую… тьфу, головокружение.
Рой тьмы, который раньше погружал меня в беспамятный сон, возвращается. Я так чертовски устала. Не только телом, но и разумом и душой. Как и вся энергия, которую я поддерживала, усилия, на которые я шла, чтобы оставаться в сознании, когда хлыст снова и снова врезался в мою спину, каждый удар рассекал плоть и мышцы и оставлял меня истекать кровью на глазах у всей академии, улетучились. Я израсходовала ее. Ничего не осталось.
— Тебе нужно больше отдыхать, — тихо говорит Теос. — Ложись. — Он убирает руку с моего лица, и мои веки опускаются. Я даже не уверена, использует ли он на мне свое убеждение или это просто моя собственная слабость, которая на самом деле заставляет меня следовать его приказу. Все, что я знаю, это то, что я не могу долго сопротивляться этому.
Теос встает с кровати и помогает мне опуститься, и вместо того, чтобы позволить мне просто откинуться на тонкую, как бумага, подушку у старого, проржавевшего железного изголовья кроватки, он осторожно укладывает меня, поддерживая мою шею и голову ладонью, когда я больше не могу.
Я ему не доверяю. Я не могу ему доверять, напоминаю я себе. И все же он обращается со мной так, как будто я хрупкая, и он боится сломать меня. Новые слезы жгут мне глаза. Когда в последний раз кто-то был так добр ко мне? Должно быть, он использует свое убеждение. Я говорю себе, что даже когда он говорит, в его голосе почти нет настоящей Божественной силы.
— Закрой глаза, Кайра. — Я борюсь с этим, с желанием сделать так, как он говорит. Может быть, это потому, что более естественно быть злобной и колючей, чем принимать правдивость его слов. Мне действительно нужно больше отдыхать. Сон исцелит меня, так всегда бывает. Хотя я не уверена, смогу ли спать с ним в одной комнате. Я не хочу выяснять, действительно ли я так глубоко внутри сломлена, как подозреваю. Если даже с этим невидимым перемирием между нами я все еще так чертовски ожесточена и холодна, что не могу принять ни капли нежности, потому что просто больше не могу доверять ни ему, ни себе.
— Тебе следует уйти, — говорю я, даже когда ложусь обратно на матрас, который провисает в большинстве мест. Контур кинжала под ним практически впивается мне в бок. — Я сомневаюсь, что они хотят, чтобы ты был здесь, чтобы заботиться обо мне после… — Я позволяю своим словам затихнуть. В его глазах нет ни искорки, ни отблеска, которые опровергали бы то, понимает ли он, что я имею в виду, но я знаю, что он понимает. Как бы мне ни было неприятно признавать это — даже молча про себя, — мы с ним похожи. Оба оказались в ловушке, нам больше некуда идти, и мы понятия не имеем, как исправить пустоту, ноющую в груди.
Я снова вздыхаю, дыхание застилает мне лицо. Горячий. Холодный. Горячий. Холодный. Я больше не могу вспомнить, кто я такая. — Просто… уходи, — наконец говорю я ему. — Со мной все будет в порядке. — Надеюсь, я не лгу.
Но Теос не уходит. Он не говорит ни слова, когда отталкивает меня назад, еще дальше к стене, не толкая меня так далеко, чтобы моя разодранная спина касалась ее, пока на краю промокшего матраса не остается свободного места. Пространство для него, осознаю я мгновение спустя, когда он снимает ботинки, а затем наклоняется, протягивает руку за спину, сжимает ткань своей туники в кулаке и стягивает ее через голову, бросая на грязный пол, казалось бы, без раздумий.
Я кладу руку на его обнаженную грудь, когда он забирается в кровать рядом со мной, отстраняясь, когда я смотрю на него, разинув рот. Все мысли о сне отодвигаются, не далеко, но ровно настолько. — Что ты делаешь?
Его переливающиеся золотые глаза останавливаются на мне. Однако вместо ответа взгляд Теоса скользит по моему лицу к горлу, а затем дальше. Он останавливается над свободной туникой, в которую я не помню, как переодевалась, но, должно быть, каким-то образом переоделась, потому что как еще она могла бы на мне выглядеть? Я опускаю взгляд, следуя за его взглядом, и обнаруживаю, что мои соски выступают на фоне ткани. Их очертания отчетливо видны без моих бинтов.
— Я не в настроении… — Начинаю я, но тут же замолкаю, потому что он рычит на меня.
— Я здесь не для того, чтобы трахать тебя, Деа. — Глубокий оскорбленный звук, который он издает в глубине горла, совсем не саркастичен. — Ты ранена, и нам запретили вызывать для тебя целителя. Я делаю единственное, что, как я знаю, может помочь.
— Что? — Я выпаливаю вопрос, ошеломленная его ответом. Им было запрещено обращаться к целителю? Неужели они уже пытались?
Теос шаркает вниз и, не говоря больше ни слова, тянется за колючим шерстяным одеялом, которое было сброшено в изножье кровати. Схватив его с неодобрительной гримасой, украшающей его губы, он дергает его вверх и натягивает на нас обоих. Это единственное укрытие, кроме нашей одежды, которое защищает меня от нового холодного воздуха, ворвавшегося в комнату. Но это холодный воздух или мое собственное тело? Временами мне становится чертовски жарко, а потом я дрожу от холода. Это неестественно.
— Я не хочу, чтобы ты был здесь, — пытаюсь я снова, слегка толкая его в грудь. Насколько могу, учитывая пульсирующую боль в спине. Мои кости чертовски болят. В голове стучит непрерывный низкий ритм, который не проходит. — Уходи. — Это слово вырывается у меня, практически как мольба к нему вернуться в теплый уют его собственных покоев.
Я не могу спать, когда кто-то так близко. Я не спала так уже много лет, с тех пор, как мой отец… Нет, я не позволю себе думать о нем. Не здесь, не сейчас, когда я превратилась в это поврежденное существо, которому приходится убивать, чтобы выжить. Ему было бы чертовски стыдно за меня. Ему было бы чертовски грустно из-за того, во что я превратилась.
Слезы снова подступают к моим глазам, и я с силой зажмуриваю их, отгораживаясь от непоколебимого лица Теоса и мечущихся мыслей, что проносятся в моей голове. Я надеюсь, что он не видит их, не может прочитать, насколько я сейчас приоткрыта. Как только мои глаза закрываются, я обнаруживаю, что не могу их снова открыть. Мое тело не позволяет мне. Изнеможение, наконец, взяло верх. Оно глубоко вонзило в меня свои когти и тянет меня вниз, вниз, вниз, в самую темную из глубин.
  
— Тогда ладно, — слышу я свой шепот, звук едва различимый в оглушительной тишине комнаты. Его молчание. Потому что, несмотря на все мои требования, толчки и мольбы о том, чтобы он ушел, он все еще этого не сделал. Как будто он ждет, когда я выдохнусь.