Мнемоскан

— Ну же, мы не собираемся делать из вас преступницу, миз Бесарян. — сказала Лопес. — Мы не хотим, чтобы у жюри сложилось впечатление, будто вы подвергались этой операции в недавнее время, не так ли? Не скажете ли вы суду, когда именно вы прервали жизнь плода?
— Э-э… это был 1988-й.
— Тысяча девятьсот восемьдесят восьмой. То есть это было сколько? — пятьдесят семь лет назад, правильно?
  
— Да.
— То есть если бы вы не избавились от того плода, у вас был бы ещё один ребёнок — сын или дочь — в возрасте примерно пятидесяти шести лет.
— Я… вероятно.
— Вероятно? — повторила Лопес. — Я думала, ответ будет «да».
Карен смотрела в пол.
— Да, полагаю, что так.
— Пятьдесят шесть лет. Зрелый мужчина или женщина, весьма вероятно, что с собственными детьми.
— Возражение, ваша честь, — сказал Дешон. — Отношение к делу!
— Поторопитесь, миз Лопес.
Она кивнула.
— Весь смысл в том, что аборт был произведён в 1988 году. — Она сделала особое ударение на слове «произведён». — И это было… дайте подумать… за сорок лет до того, как «Роу против Уэйда» было отменено «Литтлером против Карви».
— Вам виднее.
— А «Роу против Уэйда» временно легализовал право женщины прерывать зреющую внутри неё жизнь, не так ли?
— Изначально эта мера не планировалась как временная, — возразила Карен.
— Простите, — сказала Лопес. — Я лишь хотела заверить суд, что вы прервали развитие плода, когда в Соединённых Штатах это было законно, — не так ли?
— Да. Это была законная процедура. Которую делали в государственных больницах.
— О, конечно. Конечно. Мы не хотил рисовать в головах присяжных картины мрачных коновалов в глухих переулках.
— Вы только что это сделали, — решительно сказала Карен. — Это была законная, моральная и общепринятая процедура.
— Общепринятая! — сказала Лопес с облегчением. — Общепринятая, да. То самое слово.
— Возражение! — сказал Дешон, разводя руками. — Если у миз Лопес нет вопросов к моей клиентке…
— О, у меня есть вопросы. Есть. Миз Бесарян, почему вы сделали тот аборт?
Дешон начинал злиться; его лицо оставалось спокойным, а вот голос — нет.
— Возражение! Отношение к делу!
— Миз Лопес, пожалуйста, переходите к делу, — сказал Херрингтон, подпирая рукой подбородок.
— Всего пара минут, ваша честь. Миз Бесарян, почему вы сделали тот аборт?
— В то время я не хотела иметь ребёнка.
— То есть аборт действительно был сделан из соображений личного удобства?
— Из соображений экономической необходимости. Мы с мужем лишь начинали работать.
— То есть вы это сделали для блага ребёнка.
Дешон снова развёл руками.
— Возражение! Ваша честь, пожалуйста!
— Снимается, — сказала Лопес. — Миз Бесарян, когда вы делали этот аборт, то не думали, что совершаете убийство, не так ли?
— Разумеется, нет. Тогда это была совершенно законная процедура.
— Действительно. Этот период иногда называют Тёмными веками.
— Только не я.
— Да, не сомневаюсь. Скажите, пожалуйста, почему прерывание беременности — это не убийство?
— Потому что… потому что это не убийство. Потому что Верховный Суд Соединённых Штатов постановил, что это законная процедура.
— Да, да, да, я понимаю, что таковы тогда были законы. Но мне сейчас интересна ваша собственная моральная точка зрения. Почему прерывание той беременности не было убийством?
— Потому что плод ещё не был человеком — ни в моих глазах, ни в глазах закона.
— Сегодня, разумеется, закон с этим бы не согласился.
— Но не я.
Меня внутренне передёрнуло. Карен слишком рассердилась и стала неосторожна. Лопес тут же ухватилась за эту реплику.
— Вы хотите сказать, что ваши стандарты выше стандартов закона?
— Мои стандарты не зависят от давления лоббистов и прихотей политиков, если вы об этом.
— То есть вы по-прежнему считаете, что плод — это не личность?
Карен молчала.
— Ответьте пожалуйста, миз Бесарян.
— Да.
Снова шум в зале; снова стук молотка.
— Вы говорите, что да, плод не является личностью?
— Да.
— Плод, созданный физическим проявлением любви между вами и вашим покойным супругом, упокой Господь его душу. Плод с сорока четырьмя хромосомами, содержащими уникальную комбинацию ваших черт и черт вашего мужа.
Карен молчала.
— Этот плод не является личностью, верно?
Карен помолчала ещё несного, потом произнесла:
— Верно.
— На каком этапе беременности вы её тогда прервали?
— На девятой… нет, десятой неделе.
— Вы не уверены?
— Это было ужасно давно, — сказала Карен.
— Верно. Почему вы ждали так долго? До того момента вы не знали, что беременны?
— Я узнала про беременность через четыре недели после зачатия.
— Тогда почему такая задержка?
— Мне нужно было время, чтобы подумать. — Карен не смогла удержаться от того, чтобы влезть на любимого конька, чёрт, чёрт, чёрт. — Как раз то, чего пятнадцатидневное ограничение «Литтлера против Карви» женщин лишило. Вам никогда не приходило в голову, миз Лопес, что установление такого ограничения на срок законного аборта заставило женщин второпях принимать решения, которых они, будь у них время разобраться со своими чувствами, принимать бы не стали?
— Я задаю вопросы, миз Бесарян, если не возражаете. И, в самом деле, предположим, вы снова забеременели в неподходящее время, и эта беременность случилась уже после «Литтлера против Карви». Вы позволили бы закону заставить вас принять решение к предписанной в законе дате?
— Это закон.
— Да. Но вы состоятельная женщина, миз Бесарян. Вы смогли бы найти способ сделать безопасный — по крайней мере, для вас — аборт после истечения пятнадцатидневного срока, не правда ли?
— Полагаю, да.
— И вы бы спокойно приняли это решение? Вас не беспокоило бы, что вы занимаетесь джерримандерингом границы между личностью и её отсутствием?
Карен ничего не ответила.
— Ответьте, пожалуйста, на вопрос. Вы бы передвинули границу между личностью и отсутствием личности так, чтобы было удобно лично вам?
Карен молчала.
— Ваша честь, не могли бы вы дать указание свидетелю ответить на вопрос?
— Миз Бесарян? — сказал судья Херрингтон. Карен кивнула, потом склонила голову набок. Она посмотрела на Дешона, затем на присяжных, затем снова на Лопес.
— Да, — сказала она, наконец. — Полагаю, я бы это сделала.
— Понимаю, — сказала Лопес, глядя на присяжных. — Мы понимаем. — Какой бы дискомфорт Лопес ни испытывала ранее, он уже прошёл. — Итак, миз Бесарян, ещё раз: что у этого несчастного зародыша, зачатого мужчиной и женщиной, отсутствует, не давая ему стать личностью, из того, что у вас, искусственного создания, есть, в силу чего вы личностью являетесь?
— Я… э-э…
— Ну же, миз Бесарян! Вам не хватает слов? Вам, профессиональному писателю?
— Это… гмм…
— Это очень простой вопрос: должно быть что-то, чего у вашего ликвидированного плода не было, но есть у вас. Иначе вы оба были бы личностью — в соответствии с вашим собственным моральным кодексом.
— У меня есть жизненный опыт.
— Однако он не ваш. То есть, это не опыт, накопленный непосредственно тем… той конструкцией, что находится сейчас перед нами. Этот опыт был скопирован в вас из настоящей Карен Бесарян, ныне покойной, верно?
— Он был перенесён из той прежней версии меня с её согласия и по её явно выраженному желанию.
— Нам приходится верить вам на слово, верно? Ведь — простите меня, но ведь настоящая Карен Бесарян мертва, не так ли?
— Я знала, что моё тело приходит в негодность; именно поэтому я организовала перенос в это долговечное тело.
— Но было перенесено не всё, не так ли?
  
— О чём вы?
— Я о том, что воспоминания миз Бесарян были перенесены, однако тривиальные мелочи, скажем, содержимое её желудка на момент переноса, не были воспроизведены в копии.
— Ну… нет, не были.