Мнемоскан

— Я бы не стала обвинять высший суд страны в джерримендеринге, — холодно ответила она.
— Вероятно. Но в вашем комментарии о людях, которые становятся более чем одной индивидуальностью, имеется зияющий пробел, не так ли?
Неруда посмотрела на него.
— Да?
— Похоже на то, — сказал Дешон. — Ведь клонирование человека технически возможно с какого года? С двадцать второго или вроде того?
  
— По-моему, первый клонированный человек родился в 2013-м, — ответила Неруда.
— Значит, я ошибся, спасибо, — сказал Дешон. — Но разве клонирование не состоит в том, что мы берём некую личность и делаем из неё две? Ведь оригинал и клон генетически идентичны, и тем не менее они оба обладают всеми правами и являются людьми.
— Вам нужно прослушать мой курс, мистер Дрэйпер. Это действительно интереснейшая теоретическая проблема, но она не имеет отношения к американским законам. Во-первых, разумеется, никто в здравом уме не скажет, что это один и тот же человек. И, во-вторых, клонирование человека всегда было запрещено в США — оно запрещено даже в Канаде — так что американскому законодателю не было нужды инкорпорировать концепцию человеческих клонов в определение личности. — Она скрестила руки на груди, словно говоря «Вот так-то!» — Индивидуализация остаётся частью действующего права.
Если Дешон был обескуражен, он удачно это скрыл.
— Благодарю вас, доктор Неруда, — сказал он. — Вопросов больше не имею.
— И на этом мы сегодня закончим, — сказал судья Херрингтон. — Присяжные, должен вас предупредить о…
Прошло уже немало времени с тех пор, как я общался с другим экземпляром меня, но сегодня вечером это случилось снова, когда я смотрел по телевизору матч «Блю Джейз». Они играли так погано, что, похоже, я позволил своим мыслям отвлечься. Возможно, мой зомби и не возражал против зрелища их разгрома, но моё сознание не могло больше этого выносить, и…
И внезапно у меня в голове появиась другая версия меня. Я приказал телевизору отключиться и напряг слух.
Это странно…
— Привет! — сказал я. — Привет, ты там?
Что? Кто?
Я вздохнул, снова прошёл всю канитель объяснений, кто я такой, закончив словами:
— И я знаю, что ты думаешь, будто сейчас 2034 год, но это не так. На самом деле сейчас 2045.
О чём ты говоришь?
— Сейчас 2045 год, — повторил я.
Само собой. Я и так это знаю.
— Правда?
Конечно.
То есть, это не тот самый экземпляр с проблемами с памятью, с которым я разговаривал в прошлый раз. Чёрт, интересно, сколько их всего.
— Ты вроде говорил про что-то странное.
Что? А, да. Да, очень.
— Что именно?
Я уронил ручку, которой писал.
— И что?
И успел её поймать прежде, чем она долетела до пола.
— Ну, сейчас в твоих реакциях отсутствует медленный химический компонент, — сказал я. — Сейчас всё электрическое и происходит со скоростью света.
Нет, не в этом дело. Я видел, как ручка падает, видел её отчётливо, когда она летела к полу.
— Я не замечал подобного обострения восприятия.
Не думаю, что это обострение восприятия… Вот. Я подобрал её и уронил снова. Она падает как в замедленной съёмке.
— Падает в замедленной… как это может быть?
Понятия не имею, если только…
— О чёрт…
То-то и оно.
— Ты на Луне. То есть, полагаю, это может быть любое место с пониженной гравитацией, в том числе орбитальная станция, которая вращается слишком медленно для земного «же». Но поскольку мы уже знаем, что у «Иммортекс» есть база на Луне…
Да. Но если я на Луне, разве в разговоре не должно быть задержки ситгнала? Луне же в… скольки? — в четырёхстах тысячах километрах от Земли.
— Типа того. А свет движется со скоростью 300000 км в секунду, так что… сейчас прикину… должна быть задержака в секунду с третью.
Может, она и есть. Может быть.
— Давай проверим. Я сосчитаю до пяти; когда ты услышишь, как я говорю «пять», ты подхватишь и сосчитаешь от шести до десяти, а потом я — от одиннадцать до пятнадцати. Хорошо?
Хорошо.
— Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.
— Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать.
Не заметил никакой задержки.
— Я тоже.
Тогда как?…
— Эндрю Портер говорил что-то об использовании квантового тумана для неивазивного сканирования мозга оригинального Джейка Салливана…
Ты думаешь, что копии квантовано спутаны?
— «Квантово». Правильно говорить «квантово».
Я знаю.
— Я знаю, что знаешь.
Квантово спутаны. То есть мы связываемся мгновенно…
— Именно. То, что Альберт Эйнштейн называл «некими жуткими дальнодействиями».
Полагаю, это возможно.
— Но зачем бы «Иммортекс» стала создавать ещё одну копию меня на Луне?
Я не знаю, сказал голос у меня в голове. Но мне это не нравится.
— Ты ведь не можешь вернуться сюда, на Землю. Здесь может быть только один я.
Я знаю. Везучий чёрт.
Я подумал об этом.
— Похоже, так и есть.
Карен вернулась на место свидетеля, в этот раз вызванная Марией Лопес, а не Дешоном.
— Ранее, — сказала Лопес, — во время перекрёстного опроса Алисы Неруды, ваш адвокат, мистер Дрэйпер, использовал термин «джерримендеринг» в отношении определения границы между жизнью и смертью. Вы это помните?
Карен кивнула.
— Да, помню.
— Вы профессиональный писатель; я уверена, что у вас обширный словарный запас. Не могли бы вы просветить нас относительно значения этого вычурного слова?
Карен наклонила голову набок.
— Оно означает перекраивание границ для получения политического преимущества.
— Этот термин, — сказала Лопес, происходит от имени Элбриджа Джерри, не так ли, который изменил границы избирательных округов в Массачусетсе, будучи губернатором этого штата, так, чтобы его партия получила большинство на следующих выборах, верно?
— Герри, — сказала Карен, — а не Джерри. Мы стали говорить «джерримендеринг», но губернатор — а впоследствии вице-президент — произносил свою фамилию «Герри».
Я улыбнулся способности Карен найти способ вежливо послать кого-то в зад.
— Э-э… да, конечно, — сказала Лопес. — Так вот, губернатор изменил границы округа Эссекс так, что его очертания стали напоминать саламандру. Значит, повторимся, джерримандеринг означает изменение линий границ таким образом, чтобы получить политическую или личную выгоду, правильно?
— Можно сказать и так.
— И адвокат истца обвинил Верховный Суд в том, что он просто передвигал линию, разделяющую жизнь и смерть, пока она не стала политически приемлемой, не так ли?
— Да, мистер Дрэйпер имел в виду что-то такое.
— Но, конечно же, вы хотите, чтобы присяжные этого жюри передвинули другую линию — очевидную, неопровержимую, обозначающую момент смерти мозга — в другое место ради вашего личного удобства, не правда ли?
— Я бы так не сказала, — сухо ответила Карен.
— А ведь вы сами в прошлом занимались играми в джерримандеринг, не так ли?
— Мне о таком неизвестно.
— Нет? Миз Бесарян, у вас есть дети?
— Разумеется. У меня есть сын, Тайлер.
— Ответчик на этом процессе, верно?
— Да.
— А другие дети?
Карен выглядела как… я не мог сформулировать; её пластиковое лицо исказилось таким образом, как я ни разу ещё не видел, и я не знал, какую эмоцию ооно выражает.
— Тайлер — мой единственный ребёнок, — сказала, наконец, Карен.
— Ваш единственный живой ребёнок, — сказала Лопес, — верно?
  
Иногда вы читаете в книгах о том, как рот человека от удивления образовывает идеальное «О»; лица из плоти и крови на самом деле не могут такого сделать, но синтетическая физиономия Карен изобразила её безупречно, когда Лопес задала этот вопрос.