Наследник дона мафии (СИ)

Ни машин, ни людей. Никого. И тишина нереальная.
Костя первым выходит из машины, открывает дверь, подает мне руку.
— Пойдем.
Внутри помещения прохладно и тихо. Чересчур. Стены белые, свет приглушен, пахнет антисептиком. Слишком стерильно для просто помещения.
— Костя, это больница?
Он молча кивает, и мы остаемся ждать в холле.
Через минуту появляется мужчина. Высокий, сухощавый, лет шестидесяти с короткой стрижкой и аккуратной бородкой. Волосы седые, зато пробор идеально ровный. На переносице очки в тонкой оправе.
  
— Доктор Азиз Эрдем, — коротко представляет Костя. Киваю.
Меня не представляют. В общем-то правильно.
Я хорошо понимаю, куда мы приехали. Клиники, даже частные, не строят в лесу у черта на куличках. И уж тем более не в предгорьях. Их строят в хорошем месте с удобной транспортной развязкой.
Вероятнее всего, доктор Азиз в курсе, какая из меня медсестра Айше Демир. Мое настоящее имя ему знать точно не следует. А мое будущее не знает похоже еще никто, включая Аверина.
Доктор кивает — нейтрально. Механическим движением поправляет очки.
— Пройдемте, — показывает в сторону коридора и первым туда направляется.
Мы с Авериным идем следом.
* * *
В кабинете доктора Азиза работает кондиционер, поэтому температура вполне комфортная. Окна закрыты жалюзи, и здесь так же удивительно тихо. Словно стены глушат любые звуки.
— Айше-ханум, — говорит доктор, сложив на столе руки, — изменения, которые я хочу вам предложить, не радикальны, но они достаточны.
В его голосе слышится мягкий акцент, но английский господина Эрдема я назвала бы почти академическим.
— Значит, вы не станете тут все… переделывать? — показываю на лицо и очень стараюсь, чтобы мой голос не дрожал.
— Тот, кто перекраивает лицо — мясник, Айше-ханум. Хорошему пластическому хирургу, чтобы достичь полной неузнаваемости, достаточно лишь тонко изменить внутреннюю архитектуру, — отвечает доктор Азиз.
— Что вы предлагаете? — спрашивает Аверин.
— Для начала мы сделаем компьютерную томографию черепа и МРТ мягких тканей. Я должен видеть точную структуру костей черепа, глубину надкостничного слоя, расположение сосудов, анатомию околоносовых пазух. Еще меня интересует толщина скуловых дуг и структура носовой перегородки. Это важно, чтобы не затронуть зоны, отвечающие за зрение и дыхание.
Я молча киваю, понимая в лучшем случае пятую часть. Но от меня никто и не ждет комментариев. Доктор продолжает:
— В любом случае я предлагаю осветление волос, ресниц и бровей. Еще голубые линзы. Это уже изменит внешность на тридцать процентов. Дальше мы поднимем надбровные дуги, вытянем овал лица за счет скульптуры подбородка. Немного сузим нос, если это позволит его структура. Скулы приподнимем. Возраст молодой, кожа эластичная, с ней можно работать. После заживления останется только ваш характерный прикус, но это не проблема.
— По подбородку уточните, — морщит лоб Костя.
— По подбородку легкая скульптура, без вмешательства в кость.
Аверин удовлетворенно кивает. Доктор Азиз делает паузу и переводит взгляд на меня.
— После восстановления она будет выглядеть по-другому. Достаточно, чтобы никто не узнал.
Я не могу удержаться, чтобы не прикоснуться к лицу. Пальцы нащупывают гладкую кожу, хотя мне кажется, что под ними отвратительные рубцы.
Конечно, меня порадовало то, что это не будет как в фильме «Без лица», но… я совсем не буду на себя не похожа? А как же мама? Это ее глаза. И нос. И папины губы. Почему?..
— Хорошо, Азиз-бей, — тем временем говорит Костя. — Что по документам?
Азиз-бей явно ждал вопроса и подготовился.
— Надо подождать. Мы не делаем документы просто так, мы подбираем настоящую личность, когда появляется подходящий реальный случай. У меня есть доступ к базе пропавших без вести. Иногда люди исчезают. Иногда объявляют о смерти, но тела не находят. Это займет некоторое время. У нас оно есть, как раз пока пройдет полное восстановление. Мы найдем девушку с похожими параметрами, и перенесем вашу личность на нее. Главное — не должно быть родственников, которые начнут искать.
Аверин смотрит в потолок, затем на доктора.
— Как только будут документы, я заберу ее в Испанию. Даже если полное восстановление не будет завершено. У меня есть доверенные врачи. Хирург…
— Хорошо, Константин-бей. Мы начнем готовить Айше-ханум уже с сегодняшнего вечера, — доктор Эрдем читает что-то на планшете, затем поднимает на меня взгляд. — Айше-ханум, может у вас есть предпочтения по будущему имени? Иногда я могу повлиять. Так что у вас есть время подумать.
Киваю на автомате. А внутри уже болезненно ноет.
Я Милана Богданова. Милана Фокс. Не хочу я никакое другое. Просто не хочу…
— Значит, я совсем не буду похожа на себя? — спрашиваю, спотыкаясь на последнем слове, и договариваю почти шепотом. — Даже немного?
Костя сжимает пальцами переносицу. Азиз внимательно смотрит. Ничего не спрашивает, просто ждет.
— Белые ресницы, белые брови… — шепчу хрипло, — волосы. Ужас какой. Линзы. Нос другой. Подбородок… Почему я свое лицо должна отдать ей, а мне достанется… это?
— Вы боитесь, что будете не так красивы? — переспрашивает господин Эрдем. — Уверяю вас, Айше-ханум, отсюда еще никто не вышел хуже, чем был. Только лучше. Вы и так красивая девушка, а мы сделаем из вас совершенство.
Меня трясет. Костя следит за мной с мрачным видом, чуть наклонив голову. Поворачивается к доктору.
— Я знаю, какое мы имя выберем, Азиз-бей. Аполлония.
И вперяется в меня сверлящим взглядом.
Доктор недоуменно поднимает брови. Но ничего не говорит, поворачивается в мою сторону.
— А что, звучит неплохо, — невозмутимо продолжает Аверин. — Главное, что ненадолго.
Отвожу глаза. Становится дико стыдно перед Костей за закатанную истерику. Он всем рискнул, когда меня сюда привез, а я…
Это все правильно. Все доводы очень разумные. Но внутри словно что-то крошится. Я будто с собой прощаюсь.
— Назовите меня как хотите, — говорю глухо. — Мне все равно.
Азиз делает пометку и произносит:
— Тогда я подберу имя, которое будет максимально удобно интегрировать в существующую историю. Что-то европейское.
— Тоже думаю, нас такое устроит, — кивает Аверин. — Сделайте упор на словацкий, чешский или немецкий вариант.
* * *
Ночью не спится, не могу уснуть.
В этой клинике тихо, как в бункере. И потому, что хорошая звукоизоляция, и потому, что здесь минимум персонала. А из пациентов, возможно, одна я.
Лежу и глажу лицо. Осторожно, как будто там не кожа, а тончайшая бумага, которую легко можно порвать.
Лоб. Скулы. Нос. Подбородок. Все еще мое. Но уже ненадолго.
Хочу запомнить, как у меня изгибается бровь. Насколько закруглен кончик носа. Щупаю подбородок.
Вдруг становится страшно, что потом, после всего, я не смогу вспомнить себя, настоящую.
И почти до истерики, когда думаю, что я всегда смогу зайти на страничку Светланы в соцсетях. Когда у нее отрастут волосы…
Срываюсь с кровати, иду в ванную. Свет включается автоматически, и я смотрю на себя в зеркале.
Именно это лицо, именно эти скулы, лоб, виски целовал Феликс. А я и это не могу себе оставить…
На краю зеркала лежит фломастер, которым отмечают график уборки. Беру его и медленно пишу по поверхности зеркала. Прямо над своим отражением.
Милана.
Упираюсь лбом. Глажу рукой холодное стекло, прижимаюсь щекой.
— Прости меня, — говорю, захлебываясь слезами, — прости.
Стираю надпись губкой.
Выключаю свет и ухожу обратно в кровать. Просто лежу, уставившись в потолок.
  
Мне нужна инъекция Аверина. На пожизненно. До конца своих дней.
Но Костя уехал, пообещал передавать приветы через доктора. Обещал приехать, как только будут готовы документы.
Мы попрощались быстро, Аверин спешил, а меня забирали на обследование. И меня до сих пор не покидает чувство недосказанности.