Сперанский 4. Коалиция (СИ)

А то, что калмыки — кочевники и таким образом их кочевья выпадают из сельского хозяйства, так не соглашусь. Вернее, не совсем так. Нужно ориентировать представителей этого народа на то, чтобы они занялись прежде всего выращиванием овец и тогда все больше земель станут использоваться на постоянной основе, а кочевой образ жизни постепенно станет сходить на нет.
Ну и не стоит забывать силу просвещения. Калмыкская молодежь может учится в Главном народном училище, что существует на Дону, или даже в моей школе. А на выходе будет человек уже несколько иного склада ума и мировоззрения.
  
— Не для меня придет весна. Не для меня Дон разольется. Там сердце девичье забьется восторгом чувств — не для меня, — со слезами на хмельных глазах пели донские казаки, Нурали уже употребил свою дозу и спал [народный вариант песни, хотя считается, что мелодия (Н. П. Девитте) и похожие стихи (А. Молчанов) были написаны в 1838 году. Полный текст песни см. в Приложении].
Вот где та самая душа, что на разрыв рубахи, когда эмоции настолько фонтанируют, что без их выхода наружу никак нельзя, есть опасность сгореть. И вот тогда нужна женщина, с которой от всей свой славянской натуры… Или драка. Даже так русский человек, а казак — это, на мой взгляд, квинтэссенция всего русского, может решать проблему эмоционального перенасыщения. Дать в морду, а после вместе поплакать, выпить и… пойти искать кому набить морду, но уже вместе. И может это не правильно, нельзя драться, что это проступок… Но, как жить-то тогда, если душа кричит?
И сегодня, за день до моего отъезда пела душа. Не было с нами нынче атамана Орлова, Илловайского, даже Денисова не приглашали, потому как он… цитата от Платова: «Несколько зануда, учёностью передо мной кичится, а сам подомной ходил и ходить будет». Вот так вот!
— Ой на горе стоял казак. Он Богу молился. За свободу за народ тихо поклонился. Ойся — ты ойся… — кричал Платов, а я, вместе с еще с двумя есаулами, изображал лезгинку [На горе стоял казак. Казачья песня. Полный текст в Приложении].
И вот она — русская меланхолия, после которой может наступить время полнейших глупостей. А под меланхолию, лучше «Ворона» не придумать.
— Черный ворон, что ты вьешься, над моею головой! Ты добычи не добьешься, черный ворон, я — не твой… — обнявшись, вновь всхлипывая и даже рыдая, мы пели с Матвеем Ивановичем и были в этот момент до горьких слез счастливы.
В этот раз дело не дошло до «коня», приберег я эту песню на потом. Все-таки и без того уже прослыл «казачьим пиитом». Прямо, Розенбаум.
Так вот, продолжу про широкую русскую душу, которая, пусть и может подвигнуть дать другу в рожу, но все равно честнее честного, не умеет скрывать обиды. Ну а если любить, то всеми фибрами, всем сознанием, или вовсе отключая его. Дружить? Так жизнь за друга отдать. И теперь, всего-то шестью пьянками, украденными песнями и стихами из будущего еще и синяком, нынче украшающим правый глаз Платова, я добился настолько много, что никакие переговоры не справились бы лучше. Теперь я свой, а своих нельзя грабить, к ним не следует бегать на земли и воровать урожай. Нельзя и обманывать, не по-христиански же это.
Сперва Орлов, а теперь Платов, они готовы были многое мне подарить, или пообещать. А мне, ведь, не так, чтобы и многое нужно от них. Вернее, жертвы и большие уступки со стороны атаманов не нужны, а вот долгосрочное сотрудничество — да.
На следующий день, 16 февраля 1798 года, уже когда многое было решено, когда прибыл Лев Цветков и продолжил работу с калмыками, как и с казаками, я отправился домой. Благо от Черкасска до Надеждово было не более ста двадцати верст, а Дон еще не вскрылся, так что мог успеть доехать на санях.
Отправлялся я не один, со мной уходили две казачьи сотни, по словам Платова, они были лучшие из лучших. Может быть. На вид, мужчины казались серьезными бойцами, да и возраст такой «золотой», что я удивился, что мне подобных воинов выделили. Обычно казаки комплектовали свои полки по принципу половины новиков на половину стариков, чтобы одни учились у других. И то, что две сотни вот таких мужиков по лет тридцать и все, в кого не плюнь, не ниже урядника, мои…
— Спаси, Христос, Матвей Иванович, — искренне благодарил я Платова.
— Будет, Михаил, для тебя я готов много сделать. Добрый ты казак, Мишка, — отвечал Матвей Иванович Платов, провожавший меня.
 Глава 2  
 Рим. Римская республика. 
 12 марта 1798 года (Интерлюдия) 
— Это прекрасно, граждане, это прорыв! Быть республике во всей Европе! — выкрикивал дивизионный генерал и Командующий французскими войсками в Италии Луи Александр Бертье.
Подобное поведение генерала было в новинку для большинства приглашенных на прием, проходивший в одном из дворцов города, чьи легионы в древности сокрушали своей поступью любых врагов. Лишь некоторые присутствующие, прежде всего богачи города Рима, воспринимали французского командующего спокойно, без удивления. Для итальянца свойственен темперамент в общении, так что кричащий генерал, занявший Рим и всю Папскую область почти без единого выстрела — это нормально.
А вот для французских офицеров настроение генерала Бертье казалось признаком умопомешательства. Дело в том, что Луи Александр всегда был смурным, показательным служакой, который выполняет все предписания и требует не только дисциплины, но и порядка, во всем, в чем только возможно. Нет, он не проверяет правильность мундира солдат, даже редко смотрел, что едят военнослужащие. Ему важно было, чтобы все документы, приказы, предписания, нормы, все было правильно оформлено.
При этом в обычно хмуром генерале формализм необычайным образом сочетался с пониманием реального положения дел. Если из Франции не поступают мундиры, то он не станет требовать таковые у солдат, не накажет за то, что в форме воина Французской Революции будут присутствовать неуставные элементы. Из-за того, что солдат что-то прихватит у местного жителя, Бертье так же не особо расстроится и не станет принимать жесткие меры. Он поступит иначе и подгонит всю нормативную базу, чтобы не обвинили ни его, ни офицеров, ни солдат в несоответствии уставов. Каждое слово выверено, каждое действие генерала обкладывается очередным документом.
И вот теперь он смеется и кричит всякие заздравные слова, чаще вспоминая Францию, причем не так, чтобы часто упоминает революцию. Раньше никто не видел генерала Бертье даже немного хмельным. А нынче он требует танцев.
И вот он, радующийся генерал революционной Франции, не чванливый, он даже привечает возле себя торговцев мануфактурщиков. Сам в душе штабист, Луи Александр требовал от своих офицеров постоянной выдержки, системности в работе, исключительного профессионализма. Они не могли позволить себе даже толику слабости, хоть в чем. А тут два дня полного загула.
Однако, дивизионный генерал не изменился, он лишь дал небольшую слабину, а так же выплеснул напряжение, накопившееся за годы службы. Все-таки и он был человеком со своими переживаниями и чувствами. Но теперь за работу.
Танцы состоялись, после еще выпили вина и отдыхать, предстоит принимать сложные решения, когда без ясной головы не обойтись. Бертье лишь позволил себе еще раз немного возмутиться тем, что в Италию не пускают Наполеона Бонапарта, к которым Луи Александер смог хорошо сработаться, и удалился спать.
Рим ждал французов, как ждут их и в Неаполе. Власть Римского Папы была абсолютной, и он уничтожал всякое инакомыслие. При этом, в Риме, да и в ряде иных городов, очень даже симпатизировали французской революции. К слову, еще несколько лет назад в Риме могли кричать хвалебные оды австрийскому императору, показательно негативно высказываясь о Французской Республике, но теперь над императором Францем смеются. В то же время, в Риме, вдруг, стало необычайно много приверженцев республиканской формы управления государством.
  
Все дело в силе. Итальянцы увидели, что мощь Габсбургов дутая, что они проигрывают всего-то бывшим ремесленниками и крестьянам, но революционным. И теперь жители Рима, как и других городов Центральной Италии, задаются вопросом: если получилось у французов, почему не получится у нас? Создадим республику и будем жить в мире и согласии, справедливости и братстве.