Другие грабли. Том 3 (СИ)

— И ты сам в это веришь, Чапай?
— Так вроде бы мысль как раз в том, чтобы я в это не верил, — сказал я. — Иначе какая тут защитная реакция?
— Отец не верил, — сказал Виталик. — Он считал, что ни хрена это не так.
— А как? — спросил я.
— У него была версия, что наша вселенная была вынуждена организовать тебе весь этот, сука, бэкграунд, для того, чтобы попытаться вписать тебя в мир, — сказал Виталик. — Потому что на самом деле ты пришел не из нашего будущего.
  
— Да со всеми этими пертурбациями уже ни черта не понятно, из какого конкретно будущего я пришел, — согласился я. — Наверное, какая-то отдаленная ветвь…
— Нет, не в этом смысле, — сказал Виталик. — Он считал, что ты в принципе не из нашего будущего.
Я глотнул кофе и потер переносицу.
— Этот момент нуждается в прояснении, — сказал я.
— Он думал, что тебя каким-то ветром с соседнего дерева занесло, — сказал Виталик.
— А есть еще какие-то соседние деревья?
— Ты никогда не слышал про теорию о параллельных вселенных?
— Я про такое даже кино смотрел.
— Ну и вот, — сказал Виталик. — Другое дерево, другие ветки. А может, у вашего и веток-то никаких нет, один ствол, одна дорога, с которой не свернуть.
— Такого в том кино точно не было, — сказал я. — И вообще, то кино, а то реальная жизнь.
— В общем, отец считал, что ты можешь все изменить одним фактом своего присутствия, — сказал Виталик. — И все эти ребята из дальних веток пытаются тебя убрать не потому, что ты что-то сделал или не сделал, а просто потому, что тебя не должно было здесь быть.
— Почему именно я?
— Полагаю, что ответа на этот вопрос мы уже никогда не узнаем, — сказал Виталик.
— Хочу заметить, что у этой теории есть один крохотный недостаток, — сказал я. — Она непроверяема.
— Но это не мешает нам ее строить, — сказал Виталик. — Есть также мнение, что никто не может тебя убить, потому что ты должен умереть не здесь.
— А где?
— На своем дереве, — сказал Виталик. — Там, откуда ты пришел.
— То есть, в этой теории я туда еще и вернусь?
— Может, и нет, — сказал он. — Но, согласись, вокруг тебя здесь творится форменное безумие, и объяснить его, не прибегая к сумасшедшим теориям, просто невозможно.
— Но почему я? Я же обычный физрук из обычных Люберец, а не космодесантник с какой-нибудь Альфы-Центавра…
— Самому не смешно?
— Обхохотался уже, — сказал я. — Второй крохотный недостаток этой теории в том, что она бесполезна. В смысле, даже если все так, как нам применить это на практике?
— Понятия не имею, — признался Виталик.
— Тогда я пойду в душ.
— Отличный план, — сказал он. — Надежный, как швейцарские часы.
— И что это должно означать?
— Что я завидую твоей, сука, незамутненности, — сказал Виталик. — Твоему умению принимать мир, какой он есть, и не зацикливаться на анализе происходящего.
— Иными словами, ты намекаешь, что я дурак? — уточнил я.
— Нет, просто у тебя все очень легко получается, — сказал он. — И вообще, я тебе завидую чёрной завистью по многим причинам. Взять хотя бы твою миссию… думаю, что любой из нас когда-нибудь мечтал удавить хотя бы одного парня из этого списка своими собственными руками, а у тебя есть возможность удавить их всех.
— Если они сами меня не удавят.
— Тут фиг знает, — согласился он. — Но, знаешь, эта попытка, даже если она ни к чему и не приведет, она ведь все равно легендарна. И немного жаль, что в случае успеха о ней так никто и не узнает. В том числе и мы.
* * *
А потом меня сняли с паузы. Или, наоборот, мир сняли с паузы, я в природе этого процесса так до конца и не разобрался.
Окружение приобрело окончательный вид, словно ему наконец-то выставили нормальную резкость и включили цвет. В мир вернулись звуки и запахи (ну, или я вернулся в мир звуков и запахов), и я обнаружил себя сидящим на брусчатке городской площади, а мимо меня степенно прогуливаюсь прохожие, кто-то парами, кто-то компаниями, кто-то с детьми.
Прямо напротив меня возвышалось готическое здание с величественным шпилем. Смеялись дети, звучала разговорная речь.
Язык был, разумеется, не русский, но примерно половину слов я все равно понимал.
Не сразу до моего заторможенного миром паузы сознания дошло, что это немецкий.
Я сидел на площади, где никто не сидел, и был одет неподобающим образом, так что на меня уже стали коситься. Поднявшись на ноги, я первым делом снял с себя разгрузку, сунув оружие за пояс и прикрыв его свитером, и быстрым шагом двинул к краю площади. Во-первых, так было куда больше гуляющих и проще было затеряться в толпе. А, во-вторых, я надеялся найти там табличку, которая укажет, где именно я нахожусь.
А может быть, я даже подсмотрю дату в местной газете и смогу установить не только где, но и когда.
Задумавшись, я случайно столкнулся плечами с каким-то довольно упитанным типом в пижонском костюме-тройке с торчащим из нагрудного кармана накрахмаленным носовым платком.
— Entschuldigung, — машинально сказал я.
— Das macht nichts, — сказал он.
Я добрался до края площади и рассмотрел табличку, заботливо расположенную рядом с фонарем.
Мариенплац.
Как же я ее сразу не узнал? Я ведь бывал здесь в своей, так сказать, прошлой жизни в рамках, опять же, так сказать, туристической поездки. Но, видимо, тогда все выглядело несколько иначе. Или, скорее, иначе воспринималось.
Но какого черта я вообще делаю в Мюнхене? Он не должен был стать следующей остановкой на моем маршруте.
Было похоже, что я уже ничем не управлял, но, несмотря на это, я все равно вытащил из разгрузки пульт дистанционного управления машиной времени и переложил его в карман брюк. Больше там ничего полезного не было, и я запихал шмотку в ближайшую урну, полностью использовав объем последней.
Но не на землю же мне было ее бросать?
Выжимая из себя максимум скорости, я двинулся вдоль площади, присоединившись к толпе гуляющих. Наверное, в идеале для большей конспирации мне следовало отжать у кого-нибудь пиджак, но у меня уже не было сил на эти выходки. Ни моральных, ни физических.
Тем более, что мне не стоило привлекать к себе внимания.
Мне удалось выяснить, где я, но я все еще не знал, когда и почему.
Получилось ли у меня или нет? Сумел ли я обогнать волну изменений, или на такой дистанции она и вовсе оказалась погашена ветрами истории? А если волна уже прошла, то какие последствия меня ждут в этом дивном новом мире?
И какого черта я здесь?
Существовал лишь один способ это выяснить, и даже он был не стопроцентный.
Я увидел скамейки, на которой сидел молодой человек, лениво перебирающий страницы периодического издания, и направил свои стопы к нему. Остановившись рядом, я собрал воедино все познания в немецком языке и сказал:
— Кönnen Sie mir Ihre Zeitung leihen?
— Natürlich, — он оставил себе спортивную страницу, а остальное с улыбкой протянул мне.
Новостные заголовки меня не интересовали, как и само название издания. Все, что мне требовалось узнать, это дата, и дата оказалась знакомой.
Поблагодарив молодого человека, я вернул ему газету и пошел прочь. Наверное, ему еще предстоит задаться вопросом «А что это вообще такое было?», но, поверьте мне, это не самый плохой вопрос.
По крайней мере, по сравнению с остальными.
Это место и эта дата должны были стать моей последней остановке по пути… ну, скорее всего, в никуда, потому что свои шансы вернуться в девяностые или двухтысячные я расценивал не слишком отличающимися от нуля. Так что, скорее всего, это была просто моя последняя остановка.
  
А значит, что все остальные я по какой-то причине уже проскочил.
Должно быть, в дальнейших моих действиях уже нет никакого смысла, и вряд ли они способны что-то изменить, но такой уж я человек. Пока я жив, я стараюсь довести работу до конца.
Упертый, как баран, говорил об этой моей особенности мой старик-отец. Говорил то ли с гордостью, а то ли с сожалением.