Другие грабли. Том 3 (СИ)

— Да. Я, между прочим, не спал во время этого обсуждения.
— Просто по тебе сложно сказать, когда ты слушаешь, а когда нет. По крайней мере, пока ты храпеть, сука, не начинаешь, — сказал Виталик.
— Это было всего один раз, — попытался оправдаться я. — Я устал, и, к тому же, это было реально скучно…
— Так вот, если мир окажется не таким, как должен, не делай ничего. Не стоит менять уже измененное.
  
— Конечно, — сказал я.
— Есть еще вариант, что волна доберется до нас раньше, чем ты и на кнопку успеешь нажать, — сказал Виталик. — И если тебя ей не сметет к хренам, то велика вероятность, что ты застрянешь в том времени, в которой она тебя застанет, навсегда. Потому что конец твоего страховочного, так сказать, сука троса окажется ни к чему не привязан.
— И что, у тебя и на этот случай есть какие-нибудь советы?
— На этот — нет, — вздохнул Виталик. — Тут тебе придется рассчитывать только на себя и действовать по обстоятельствам.
— Если это случится в монгольских степях, то мне и делать ничего не придется, — заметил я.
— Разве ты не попытаешься продать свою жизнь, как можно дороже? — серьезно спросил он.
— На долгосрочную стратегию это в любом случае не тянет, — сказал я.
— Тут согласен, — сказал Виталик. — Но если ты застрянешь в Париже, Мюнхене или где там еще, то возможны варианты.
— Ага, языки только подтянуть…
— Если, конечно, тебя на месте не линчуют к хренам.
— Нельзя исключать и такую вероятность, — снова согласился я.
— Что-то ты сегодня какой-то подозрительно покладистый, — сказал Виталик.
— Есть такое дело.
— Типа, прощаешься, что ли?
Я промолчал.
— В любом случае, постарайся вести тихую и неприметную жизнь, насколько это вообще для тебя возможно, — посоветовал Виталик. — Семья, дети, сад-огород, вот это вот все. Простые, сука, человеческие радости, которые ты вполне заслужил. И, ради всего святого, постарайся не влипать в какую-нибудь очередную историю, чтобы твоя харизма не довела человечество до еще одного цугундера.
— К хренам, — сказал я.
* * *
Что-то явно пошло не так, потому что после перехода я снова оказался в степи, хотя этого вообще не планировалось.
Правда, это была не монгольская степь. Я вообще не уверен, что где-то на планете есть такая степь.
Она была серая и ровная, без холмов и провалов, от горизонта до горизонта. Травы тут не росло, насекомые не летали, отсутствовали даже намеки на какие-то колебания воздуха. Под ногами оказалась сухая растрескавшаяся поверхность, похожая на какую-то разновидность глины. Небеса тоже были серыми, хотя на них не было ни облачка, оттого было сложно определить линию горизонта. Казалось, что земля и небо могут смыкаться в любом произвольном месте.
Тусклое Солнце стояло в зените, но жарко не было. Холодно тоже.
Было просто никак.
Одна радость — монголов с их лошадками сюда тоже не завезли.
Зато серебристый хронодиверсант оказался в нескольких метрах от меня. Он сидел на земле, поджав ноги, и уже перестал истекать кровью.
Может, успел использовать аптечку, или она вообще в его броню встроена.
Я сунул «Ка-Бар» в ножны на поясе. Этот миролюбивый жест должен был продемонстрировать ему мои намерения и всякое такое.
Он дотронулся до шеи, нажал спрятанную там кнопку, а потом двумя руками стянул с себя шлем и оказался молодым парнем с довольно приятным лицом и без знака отличия на лбу.
— А где клеймо? — спросил я. — Или еще не заслужил?
— Ты хоть понимаешь, что ты наделал?
Он не ответил на мой вопрос, но я решил не зацикливаться на мелочах и не платить ему той же монетой.
— Понимаю.
— Ты убил наше будущее.
— Ваше поганое будущее, — уточнил я. — И освободил место для какого-то другого будущего.
Оставалось только надеяться, что оно не будет таким же поганым, хотя гарантии этого, как вы понимаете, отсутствовали.
— И ты убил нас обоих.
— Разве? — удивился я. — А как мы тогда разговариваем? Или это уже ад?
— Это не ад, — сказал он. — Это место вне времени. Мироздание поставило нас на паузу, чтобы определить, куда нас отправить. И как только оно поймет, что наши времена уничтожены и отправлять нас попросту некуда, оно нас сотрет.
— Не знал, что это именно так работает, — сказал я и тоже уселся на землю. — Сколько времени это займет?
Он пожал плечами.
— Не думаю, что долго. Минуты, может быть.
— Ну, всякая история рано или поздно должна закончиться, — сказал я. — Давай уточним, как именно мы с тобой проведем наши последние минуты. Ты бросишься на меня в отчаянной попытке меня убить?
— А смысл? — спросил он. — Ты ведь уже все сделал.
— Ну, не знаю. Может, чисто для морального удовлетворения.
— Нет, не брошусь, — сказал он. — Мы ведь все равно уже мертвы.
— А я там в Монголии пистолет обронил, — сказал я. — Что будет, если его археологи найдут?
— Не найдут, — сказал он. — Со временем сам рассосется.
— Уверен?
— Ты вообще ничего об этом не знаешь, да?
— В любом случае, меньше, чем ты.
— И откуда ты только такой взялся?
— Из две тысячи девятнадцатого, но вряд ли это тот самый ответ, который ты хотел услышать.
— Да я уже ничего не хочу, — сказал он и уставился в землю.
— А зачем ты в монголов начал стрелять?
— Темучин был еще жив, и я не хотел, чтобы меня там убили вместе с тобой, — сказал он. — Я был уверен, что ты отступишь.
— Это ты меня плохо знаешь, — сказал я.
— Видимо, да, — сказал он. — Скажи, Чапай, чисто из любопытства интересуюсь, а кто дал тебе право выбирать, какому будущему быть, а какому нет? Кто дал тебе право решать?
— Ты меня знаешь, а я тебя — нет. Как тебя зовут-то хоть, приятель?
— Зеб.
— Так вот, Зеб, — сказал я. — Такое право никому не дают. Его нельзя получить. Его можно только взять.
— И почему ты решил, что достоин?
Я пожал плечами.
— Наверное, потому что я его взял.
— Вот так просто?
— Я вообще не люблю усложнять, — сказал я. — Понимаешь, Зеб, ты не видел другого мира, кроме вашего, а я видел. И какую бы утопию, какую бы райскую жизнь вы бы там ни построили, она не может стоить миллиардов жизней, сгоревших в ядерной войне.
— Не мы были причиной этой войны.
— Но вы ничего не сделали для того, чтобы устранить эту причину, хотя средства у вас были, — сказал я.
— Это бы нас уничтожило.
— Я понимаю, — сказал я. — Не все могут проявить немного жертвенности.
— В отличие от тебя?
Я не стал ему отвечать.
— И ради чего? — спросил он. — Ты уничтожил не только нас, ты пожертвовал собой и всеми своими знакомыми, перекроил временную линию до неузнаваемости, и зачем?
— Черт его знает, — сказал я. — В моем детстве было принято считать, что нет ничего страшнее ядерной войны. Видимо, у меня где-то в подсознании это отложилось.
— И ты уверен, что сделал лучше?
— Нет, конечно, — сказал я. — Я не знаю, как лучше. Я только знаю, как не надо.
— Ничего ты не знаешь, — сказал он. — Мы ведь тебя изучали. Монографии о тебе писали, диссертации защищали… Готов услышать неприглядную правду, Чапай? Или хочешь умереть таким же незамутненным, каким жил?
— Всегда лучше знать, чем не знать, — сказал я. И пусть с этим знанием я проживу всего несколько секунд, что с того? — Удиви меня, Зеб.
— Правда в том, что ты — аномалия, — сказал Зеб. — Тебя вообще не должно было быть. Ты не отсюда, не из нашего две тысячи девятнадцатого, на самом деле ты…
Он не успел договорить и рассыпался прахом. Без звука, без вспышки, вообще без спецэффектов, буквально на половине слова. Был человек, стала бесформенная кучка непонятно чего, и это произошло так стремительно, что я даже момент перехода не сумел уловить.
  
И ведь мы как раз добрались до самого интересного.
Мироздание, если ты меня слышишь, я должен сказать, что у тебя отвратительное чувство юмора.