Другие грабли. Том 3 (СИ)

Разумеется, это не означало, что я был согласен позволить им выиграть всю войну.
Но местная схватка… наверное, мне с самого начала не стоило в нее ввязываться. Для того, чтобы вести бой на чужой территории, где противник успел окопаться и построить несколько линий защитных сооружений, нужно обладать подавляющей огневой мощью, которой у меня не было.
Глупо пытаться выиграть в игре по чужим правилам. Лучше всего — попытаться навязать противнику свои.
  
Конечно, ничего из вышеизложенного сообщить Одиссею в качестве ответа я не мог, да и он вряд ли бы меня понял, даже если бы я попытался.
— Гектор рассказал мне, ради чего он сражается, — сказал я. — И я решил, мне нужно какое-то время, чтобы разобраться, ради чего сражаюсь я сам.
Ответ лежал не здесь. Он находился в будущем.
— Что ж, по крайней мере, ты перестал вести себя, как герой, — сказал Одиссей, и, наверное, в его устах это было настоящим комплиментом.
— Почему ты так не любишь героев?
— Потому что здесь им не место. Герой должен быть один. Совершать подвиги, защищать людей, сражать чудовищ, бороться с богами. О героях слагают песни, их имена остаются в веках… — Одиссей сплюнул на сухую землю. — На войне герои не нужны. На войне нужны воины, которых ведет нечто большее, чем желание, чтобы о них сложили песни и их имена остались в веках. Спроси у людей, ради чего мы тут уже десяток лет сражаемся, и больше половины не сможет тебе ответить.
— Ну а ты сам ради чего? — спросил я.
— Я здесь, потому что когда-то я присягнул Агамемнону, — сказал Одиссей. — И если бы я тогда этого не сделал, то его войска разорили бы мой остров. У меня не было выбора тогда, как нет его и сейчас. А ты… ты ведь на самом деле можешь уйти, Ахиллес.
— У меня нет корабля.
— Здесь постоянно бывают корабли контрабандистов, — сказал Одиссей. — Даже если тебе нечем будет заплатить капитану, ты можешь просто наняться в его команду и отработать путь домой.
— Контрабандисты так легко берут дезертиров? — спросил я.
— Они не задают вопросов, — сказал Одиссей. — Немногие бегут с этой войны, кто-то боится гнева царей, кто-то мечтает о своей доле несметных богатств, хранящихся за стенами Трои, кто-то просто герой… Если человек решил покинуть военный лагерь, значит, у него есть для этого веские причины.
— Разумно, — сказал я.
— Но ты не воспользуешься моим советом, — сказал Одиссей.
— Я задержусь здесь еще на пару дней, — сказал я. — А там уж посмотрим.
  
Глава 65
 
Как говорил мой старик-отец, стабильность — это признак отсутствия роста.
Меня выбросило из прошлого на привычном люберецком пустыре привычной люберецкой ночью, правда, она была не такая теплая, как в предыдущие разы, что я сразу и прочувствовал всем телом. Хотя, возможно, сейчас все дело было в контрасте — переместился-то я из гораздо более теплого климата.
А возможно, это сказывалось отсутствие штанов.
Стандартного комитета по встрече на месте не наблюдалось, но оно и к лучшему. Зачем мне выслушивать насмешки про свой внешний вид от посторонних, когда для этого есть друзья?
На мне была простая древнегреческая туника и сандалии, к которым я до конца так и не привык. Ни меча, ни брони я с собой не прихватил, а мою долю добычи и вовсе отжал себе Агамемнон, но все равно я вернулся из прошлого с некоторой прибылью — уходил-то я вообще голым.
Я вздохнул, почесал плечо, отгоняя от него наглого люберецкого комара, и повернулся, услышав какой-то шум позади себя.
— Бабуля, не подскажете, как пройти в библиотеку? — поинтересовался один из возникших на тропинке темных силуэтов голосом Виталика. — А где бабуля?
— Я за нее.
Виталик подошел ближе, и я вдруг увидел, что у него совершенно седая борода. Белая и длинная, как у какого-нибудь столетнего китайца, обучающего залетных американцев тайнам восточных боевых искусств.
— Это ж сколько лет прошло? — ужаснулся я.
— Слишком много, Чапай, слишком много, — сказал он и закашлялся.
Множество мыслей пронеслось в моей голове, и все они были крайне неприятными. То есть, может быть, для нашего дела и неплохо, что прошло много лет, потому что прогресс и все такое, и они наверняка усовершенствовали машину времени и, быть может, узнали что-нибудь новое о планах хронодиверсантов, но Ирина, черт побери…
А потом из-за спины Виталика шагнул Петруха, и он отнюдь не выглядел согбенным старцем, а кашель Виталика перешел в хохот.
— У вас ус отклеился, — сказал я.
— Прости, Чапай, — сказал Виталик, снимая накладную бороду и ухмыляясь. — Просто не смог удержаться.
— Видел бы ты свое лицо, — сказал Петруха.
— Чертовы клоуны, — сказал я. — Спасатели миров на полставки. А если бы я от расстройства прямо тут коней бы двинул?
— Откачали бы, к хренам, — сказал Виталик.
— Так сколько времени прошло?
— Нисколько, мы тебя сегодня утром отправили. А ты там сколько проторчал?
— Около недели, — сказал я.
— Вот, — сказал Виталик. — И, в связи с этим, у меня к тебе возник, сука, вопрос. Ты, значит, там неделю чем-то занимался, покрывая свое тело шикарным средиземноморским загаром, а у нас тут, сука, почему-то ничего не изменилось, к хренам.
— Может быть, волна изменений до нас еще не докатилась, — сказал Петруха.
Я покачал головой.
— Не будет никакой волны изменений.
— Не получилось? — спросил Петруха.
— Сначала не получилось, а потом я перестал пробовать, — сказал я.
— Но почему?
— Ты уверен, что нам стоит говорить об этом прямо вот здесь?
— И то верно, — согласился Петруха и передал мне небольшой сверток, состоящий из моих джинсов, футболки и кроссовок. Носков и трусов там, правда, не было, но это все равно лучше, чем в древнегреческом по Люберцам разгуливать.
К мужчинам без штанов тут не очень хорошо относятся.
* * *
Откровенно говоря, это было очень тяжелое для меня решение. Оно было совершенно не в моем характере.
Не вмешиваться в движуху, не выбирать сторону, остаться наблюдателем, когда происходят поистине эпохальные события…
Я образца две тысячи девятнадцатого года обязательно снова полез бы в драку, а уж причины бы наверняка нашлись. Причин, собственно говоря, и сейчас было хоть отбавляй, причем, для участия в этой войне на любой стороне. Сохранение известной мне по учебникам исторической линии против жизней десятков тысяч мирных горожан, женщин детей и стариков, которые эта самая историческая линия должна была перемолоть.
Агамемнон против хронодиверсантов… С каким удовольствием я навалял бы и тем и этим, и можно бы и по два раза. Но со временем ко мне пришло понимание, что главную проблему таким способом не решить.
— Кстати, нашел этого твоего Ахиллеса, — сказал Виталик, когда мы сели в машину и Петруха тронулся с места. — В списке всяких героев второго плана, которым довелось испытать на себе силу Гектора и его гнев. Он, вроде бы, после этого даже выжил, что удавалось считанным единицам, но это, сука, так и осталось его главным достижением.
— А что с ним случилось потом? — поинтересовался я. — Дожил ли он до конца войны? Как сложилась его судьба?
— История об этом умалчивает, — сказал Виталик. — Такое впечатление, что он выпрыгнул откуда-то под занавес войны, принял участие в паре боев, сразился с Гектором и упрыгал к хренам… Стой, это ты, что ли?
— Угу.
— Красавчик, — сказал Петруха. — Слышал про главную заповедь путешественника в прошлое? Не наследи.
— Вы тут за полдня, что меня не было, уже целый кодекс составить успели? — поинтересовался я.
  
— Дурное дело нехитрое, — сказал Петруха. — Просто если уж ты решил ничего не менять, то, наверное, не стоило отсвечивать.
— Оно само как-то так получилось, — сказал я. — И потом, решение ничего не менять я принял уже после боя с Гектором.
— Оно и понятно, — сказал Виталик. — У меня такая же фигня в детстве была. Как что-то не получается, так я сразу пытаюсь себя убедить, что не очень-то и хотелось.