Другие грабли. Том 3 (СИ)

— Истинный патриот, — констатировал Одиссей.
— Если бы у нас была тысяча таких воинов, как Ахиллес, мы бы уже взяли город, — сказал Диомед.
— Если бы у лошадей были крылья, это были бы уже не лошади, а Пегасы, и мы смогли бы просто перелететь через неприступные стены, — сказал Одиссей, у которого, очевидно, был какой-то пунктик по поводу лошадей. — Какой смысл говорить о том, что могло бы быть и чего уже никогда не будет? Какой план у нашего царя царей, Тидид?
  
— Завтра мы снова выйдем в поле, — сказал Диомед. — Агамемнон хочет нанести основной удар в направлении Скейских ворот.
— И снова в лоб, — сказал Одиссей. — И снова раз-два и на стенку.
— Что ты предлагаешь?
— Нам нужна передышка, — сказал Одиссей. — Нам нужны переговоры, под предлогом которых наши лазутчики проникнут в город. Нужно найти тех, кто недоволен правлением Приама, нужно пообещать им богатства и безопасный выход из города, и пусть они откроют нам ворота.
А он все-таки не такой дурак, как я о нем думал. Предложенный им план выглядел куда более разумным, чем затея с деревянной лошадью. Может быть, на самом деле все так и было, а историю с конем придумали для прикрытия, ведь, как ни крути, подкуп и предательство — деяния весьма неблаговидные.
— Мы как-то попытались, — напомнил Диомед. — И это была ловушка.
— Гектор как-то узнал о наших планах, — сказал Одиссей. — Но это не значит, что мы не можем попробовать еще раз.
Гектор, значит, узнал. Может быть, именно эта его прозорливость и спасла город. По крайней мере, в тот раз.
— Мы пытались избавиться от царевича, но так и не сумели сделать этого в бою.
— Ты промахнулся, Тидид.
— Мои лучшие гетайры тоже промахнулись? — уточнил Диомед. — Они говорят, что его невозможно убить человеческим оружием. Копья отскакивают от его тела.
— Просто он сражается лучше, чем твои гетайры, — сказал Одиссей. — Неуязвимых людей не бывает. Когда я выпустил в него мою стрелу, он закрылся от нее щитом. Стал бы он это делать, если бы был бессмертен?
* * *
Я высадился на побережье, в нескольких километрах от греческого лагеря, и оказался в дивном старом мире в костюме Адама. По счастью, здесь было тепло. Светило Солнце, волны мерно накатывали на песчаный берег, и могло сложиться впечатление, что я просто оказался на пустынном нудистском пляже, а не прибыл на самую кровопролитную войну своего времени.
Первым делом я искупался в море. Грех было не искупаться в море, в такую-то погоду. Теплая вода не смыла тревог, но позволила на какое-то время расслабиться. Я даже попытался какое-то время не думать о плохом, но у меня не получилось.
Я вообще люблю плавать, но мне редко выпадает такая возможность. Ни в одной школе, в которой я работал, не было бассейна, а на фитнес-зал у меня не хватало ни времени, ни свободных денег. А когда ты движешься в группе боевых пловцов, на тебе термокостюм, ласты и акваланг, ощущения совершенно не те.
Я плавал, наверное, минут пятнадцать, а потом увидел в полосе прибоя выброшенный волнами труп, и настроение у меня окончательно испортилось. Я вспомнил, зачем я здесь.
Ни оружия, ни доспехов при трупе не обнаружилось. Может быть, он вообще не был военным и не имел к происходящим здесь безобразиям никакого отношения. Труп был одет в какую-то хламиду, и я аккуратно снял с него тряпки и разложил их на песке, чтобы хоть немного просохли. Я не очень люблю такие штуки, но иногда без них не обойтись. Не мог же я явиться в греческий военный лагерь в чем мать родила. В смысле, явиться, я, конечно, мог, но мне было бы неловко.
Я растянулся на песке и подставил тело легкому горячему ветерку, практически мгновенно высушившему кожу. Загорать было почти так же приятно, как плавать, и в другой ситуации я бы наверняка задержался на этом пляже. Но сейчас надо мной довлела необходимость разрушать Трою и спасать мир, и нельзя сказать, что на все это у меня было так уж много времени.
Я кое-как замотался в снятые с трупа тряпки и побрел в сторону лагеря.
Надо сказать, что воевали греки на расслабоне. То ли утомились за почти десять лет войны, то ли с самого начала были такие безалаберные.
За все эти несколько километров, которые я прошел вдоль берега, я не встретил ни одного патруля, а часовые вокруг лагеря стояли настолько редко, что я без проблем проник за линию охранения. Будь я троянским лазутчиком, то мог бы беспрепятственно отравить полевые кухни или перерезать глотку какому-нибудь местному генералу.
Дальше должно было начаться самое сложное. Мне надо было раздобыть где-то оружие и доспехи, потому что выходить на битву в тряпках, снятых с валяющегося на побережье трупа, было как-то не комильфо, но тут ведь все должны знать друг друга в лицо и…
— Эй, — окликнул меня какой-то гоплит. — Потерялся, пастух?
— Я из ополчения, — сказал я.
— Иди туда, — он махнул рукой. — Где ты был? Раздача оружия закончилась еще утром.
— Заблудился, — сказал я.
— Сбежать пытался? — усмехнулся он. — Драпать здесь некуда, пастух. Здесь только мы и троянцы. Либо ты с нами, либо ты отправишься в царство Аида. Троянцы таких, как ты, в плен не берут, пленных кормить надо. Или ты высокородный, а, козопас?
Будь я высокородным, на этой фразе он, наверное, распрощался бы со своими зубами. Но поскольку благородных кровей за мной не водилось, а иметь дело с местным аналогом военной полиции, разбирающейся с последствиями драки, мне совершенно не хотелось, я отправился в указанном направлении, нашел там какого-то мелкого командира и сообщил, что пришел за оружием и доспехами.
Выслушав длительную и очень эмоциональную тираду, больше чем наполовину состоявшую из незнакомых мне слов, я таки получил оружие и доспехи — хлипкие сандалии, тупой меч и тот самый деревянный щит, и был отправлен к прочим бедолагам, которые отнюдь не являлись элитой местного войска.
А уже через несколько часов состоялась моя первая битва, в которой мне удалось решить только одну, но зато самую важную для воина моего класса задачу — выжить. Многим моим однополчанам и этого не удалось.
На следующий день состоялся мой второй бой, тот самый, в котором у меня упала планка и после которого царь Диомед позвал меня в свой шатер.
* * *
Чем больше я слушал про Гектора, тем более странным мне казалось это ответвление истории. Казалось, что все мифы, которые раньше были связаны с Ахиллесом, теперь окутывали троянского царевича.
Говорили, что на самом деле его отец не Приам, намекая, что он сын кого-то из олимпийцев, чуть ли не самого Ареса. Говорили, что он часто впадает в боевое безумие и рубит всех без разбора, и в этот момент даже троянские воины стараются держаться от него подальше.
Говорили, что он неуязвим, причем обходились без подробностей о купании в Стиксе и уязвимой пятке.
Все это, конечно, было вранье.
Просто когда ты слишком хорош, другие стараются объяснить это наименее обидным для себя образом. Типа, это не я мало тренировался, просто у него наследственность слишком хорошая, и деньги на нормальный шмот в семье водятся.
— В завтрашней битве держись рядом со мной, Ахиллес, — сказал Диомед. — А пока выбери себе какие-нибудь доспехи и меч поприличнее. Если уж ты умудрился обратить троянцев в бегство, наряженный в обноски и размахивающий этой рухлядью, завтра их будет ждать очень неприятный подарок.
— Бойтесь данайцев, дары приносящих, — пробормотал Одиссей.
— Нам бы только за ворота зацепиться, — сказал Диомед.
— Ты на самом деле в это веришь? — спросил Одиссей. — Ворота — это узкий проход, в котором наше численное преимущество не будет играть никакой роли. Триста человек встанут там, и три тысячи не смогут пробиться. Эта задача не решается через ворота. Надо разрушать стены.
  
— Эти стены сложили сами боги. Аполлон с Посейдоном работали без устали…
— Ни разу не видел богов во время строительства, — сказал Одиссей. — Впрочем, я вообще их ни разу не видел. Если боги и существуют, они не снисходят с Олимпа, где объедаются амброзией и упиваются нектаром, предоставляя смертным самим решать свои проблемы. Не боги строили этот город, Тидид, и не боги его защищают.