Ру. Эм

ЛЮБОВЬ, КАКОЙ ЕЕ ЗНАЕТ МОЙ СЫН Паскаль, измеряется количеством сердечек, нарисованных на открытке, или сказок про драконов, рассказанных под пуховым одеялом с карманным фонариком. Надо подождать еще несколько лет, и я расскажу ему, что в иные времена, в иных местах родительская любовь состояла в том, чтобы добровольно отказаться от своих детей — как родители Мальчика-с-пальчика. Или как та мать, которая, отталкиваясь длинным шестом, скользила вместе со мной по воде на фоне остроконечных вершин Хоалы [11]: она решила бросить свою дочь, отдать ее мне. Захотела, чтобы ее матерью стала я. Ей казалось — лучше плакать оттого, что дитя нет рядом, чем смотреть, как оно бежит за туристами, пытаясь продать вышитые ею скатерти. Я тогда была совсем молодой. В тех горных вершинах я видела лишь величественный пейзаж, а не безграничную любовь матери. По ночам я иногда бегу по длинной косе мимо буйволов и пытаюсь окликнуть ее, взять руку ее дочери в свою.
  
Я ПОДОЖДУ, КОГДА ПАСКАЛЬ СТАНЕТ еще немного старше, и тогда объясню ему, в чем связь истории этой матери из Хоалы с приключениями Мальчика-с-пальчика. А пока рассказываю о свинье, которую везли в гробу мимо сторожевых постов на подъезде к городам. Паскалю нравится, как я изображаю плакальщиц в похоронной процессии, которые, самозабвенно стеная, бросаются на деревянный ящик, а крестьяне в белых одеждах, с повязками вокруг головы, пытаются их удержать, утешить на глазах у привыкших к смерти инспекторов. В городе, за запертыми дверьми, в тайном месте, всегда новом, крестьяне отдавали свинью мяснику, который ее разделывал. Затем торговцы привязывали куски к бедрам и поясу и везли на черный рынок, где ждали семьи, в том числе наша.
Я рассказываю Паскалю об этих случаях, чтобы сохранить в памяти ту часть истории, которая никогда не появится в школьных учебниках.
ПОМНЮ, КАК ЖАЛОВАЛИСЬ НА обязательные уроки истории ученики средних классов. Мы тогда были еще маленькими и не знали, что право на эти уроки могут позволить себе только страны, живущие в мире. В других местах люди слишком заняты повседневным выживанием, у них нет времени на написание коллективной истории. Не доведись мне жить в чинном молчании больших ледяных озер, в мире, где тишь да гладь, в любви с воздушными шарами, конфетти и шоколадом, я бы, наверное, даже не заметила ту старую женщину, чей дом находился недалеко от могилы моего прадеда, в дельте Меконга. Она была очень старой, настолько, что пот струился вдоль ее морщин, словно ручеек, проложивший в земле ложбинку. Она горбила спину, да так сильно, что, спускаясь по лестнице, пятилась, чтобы не упасть и не покатиться головой вперед. Сколько зерен риса она посадила? Сколько простояла в грязи? Сколько раз оставляла мечты, чтобы через тридцать или сорок лет вот так сложиться пополам?
Мы часто забываем обо всех тех женщинах, на чьих спинах держался Вьетнам, пока их мужья и сыновья держали в руках оружие. Мы забываем о них, потому что из-под своих конических шляп они не могли смотреть в небо. Они лишь ждали, когда на них упадет солнце, чтобы можно было не то чтобы уснуть, скорее — лишиться чувств. Если бы у них было время впустить в себя сон, им грезились бы их сыновья, разорванные на части, или тела мужей, плывущие по реке, словно обломки судна. У американских рабов на хлопковых плантациях боль превращалась в песнь. А эти женщины взращивали свою печаль в камерах сердца. Им было не оправиться от непомерных тягот. Не распрямить дугообразный позвоночник, согнувшийся под гнетом кручины. Выйдя из джунглей, мужчины снова стали расхаживать по насыпям вокруг их рисовых полей, а женщины дальше понесли на спинах груз беззвучной истории Вьетнама. Зачастую они так и угасали под ее тяжестью, молча.
Одна из таких женщин, — я ее знала, — скончалась, оступившись в туалете, устроенном над прудом с сомами. Поскользнулась в пластиковых шлепанцах. Будь при этом свидетель, он увидел бы, как ее коническая шляпа исчезла за четырьмя щитами, едва скрывавшими скрюченный силуэт, окружавшими, но не защищавшими. Она умерла в семейной выгребной яме, ее голова проскользнула в дыру для экскрементов между двумя досками, за собственной хижиной, в окружении сомов — желтотелых, гладкокожих, у которых нет чешуи, равно как и памяти.
ПОСЛЕ СМЕРТИ ТОЙ ПОЖИЛОЙ ДАМЫ я стала приходить по воскресеньям на берег пруда с лотосами в пригороде Ханоя, где неизменно встречала двух или трех согбенных женщин с трясущимися руками — сидя в круглой лодке, они передвигались по воде с помощью шеста и в раскрывшиеся цветки лотосов вкладывали чайные листья. На следующий день они возвращались и собирали их один за другим — до того, как начнут вянуть лепестки, но после того, как плененные листья за ночь впитают источаемый пестиками аромат. Они говорили, что так каждый чайный лист сохраняет душу этих недолговечных цветов.
ФОТОГРАФИИ НЕ СМОГЛИ сохранить душу наших первых рождественских елей. Ветви, собранные на окраине Монреаля и вставленные в отверстие в диске запасного колеса, покрытого белой простыней, казались лысыми и совсем не волшебными, но на самом деле были куда красивее, чем наши сегодняшние двухметровые деревья.
Родители часто напоминают мне и братьям, что не смогут оставить нам деньги в наследство, но мне кажется, они и так уже поделились с нами своим богатством — памятью, позволяющей увидеть красоту в грозди глицинии, уловить эфемерность слова, силу восхищения. А еще они наделили нас способностью ходить, чтобы мы шли навстречу нашим мечтам, шли бесконечно. Вполне достаточный багаж для самостоятельного странствия. Иначе — лишний груз: перевози имущество, застраховывай, содержи.
Вьетнамская поговорка гласит: «Боятся только длинноволосые, ведь за волосы не оттаскаешь того, у кого их нет». Вот я и стараюсь, насколько это возможно, приобретать лишь те вещи, которые не превышают мой рост.
ХОЧЕШЬ НЕ ХОЧЕШЬ, ПОСЛЕ НАШЕГО бегства на судне мы научились путешествовать налегке. У господина, сидевшего в трюме рядом с моим дядей, вообще не было багажа, даже небольшой сумки с теплой одеждой, как у нас. Он вез все на себе. У него были плавки, шорты, брюки, футболка, рубашка и свитер, накинутый на плечи, а остальное — в телесных полостях: бриллианты были в молярах, золото — на остальных зубах, а свернутые в трубочку американские доллары — в анусе. В открытом море мы увидели, как женщины вскрывают гигиенические прокладки и вытаскивают из них доллары, трижды аккуратно сложенные вдоль.
У меня был браслет из акрила для зубных протезов — розовый, как десна искусственной челюсти. Он был нашпигован бриллиантами. Родители вшили их также в воротники рубашек моих братьев. Но золота у нас на зубах не было: зубы детей моей матери оставались неприкосновенными. Она часто говорила нам, что зубы и волосы — это «корни» или, может, «начало» любого человека. Мать хотела, чтобы у нас был идеальный зубной аппарат.
Именно поэтому даже в лагере беженцев она умудрилась добыть пару стоматологических щипцов и удаляла нам расшатавшиеся молочные зубы. Каждый раз она размахивала перед нами вырванным трофеем под жгучим малайзийским солнцем.
Фоном для торжественной демонстрации окровавленных зубов служил берег, покрытый мелким песком, и ограждение из колючей проволоки. Мама говорила, что когда-нибудь мне можно будет расширить глаза и не исключено, что удастся исправить оттопыренные уши. Но перед другими структурными несовершенствами моего лица она была бессильна. Поэтому надо было иметь хотя бы идеальные зубы и уж точно не променять их на бриллианты. Она также знала, что, если наше судно перехватят тайские пираты, золотые зубы и моляры с врезанными бриллиантами будут вырваны.
  
У ПОЛИЦИИ БЫЛ ПРИКАЗ «ТАЙНО» выпускать суда с вьетнамцами китайского происхождения. Китайцы были капиталистами, а значит, противниками коммунистов: другой этнос, чуждый акцент. Инспекторы имели право до последней минуты обыскивать их, обирать, подвергать унижениям. Мы всей семьей сделались китайцами. Сослались на гены моих предков, чтобы уехать с молчаливого согласия полиции.