Горячая штучка
Внезапно папа смущенно умолкает.
— Дженни, Ленни, Милли, — говорит он, — можно я покажу вам кое-что? — Он направляется в конец сада, и мы идем за ним мимо маминого сарая, куда она убегала от папы, чтобы послушать альбомы Бритни. Когда мы сворачиваем за угол, я открываю рот от изумления. За ним — удивительно красивый миниатюрный садик. Там, в окружении зеленых кустарников, стоит скамейка, мигают белые фонарики и очень много ярких, прелестных цветов. Здесь царит особая атмосфера уединения, и я мгновенно понимаю, что это для мамы. Ей бы хотелось, чтобы нам понравилось сидеть здесь.
— Я сделал это для нее, — чуть застенчиво говорит папа, с тревогой переводя взгляд с меня на Джен.
Я сглатываю.
Он продолжает.
— Лилии — это любимые цветы Бритни, поэтому я посадил их побольше. Надеюсь, они хорошо приживутся. — Он присаживается на корточки, громко хрустя коленными суставами, и рассеянно поглаживает лист рукой.
— Как красиво! — громко говорит Милли, в ее голосе слышится одобрение. Она прыгает на скамейку и начинает болтать ногами, не обращая внимания на мрачную атмосферу.
Я бросаю взгляд на Джен, она часто моргает, кивая головой. Думаю, она тоже глотает слезы.
— Маме это понравилось бы, — наконец, говорю я надтреснувшим голосом.
— Ты думаешь? — Папа с надеждой смотрит на меня. — Я обсуждал эту идею с Жакеттой, моим психотерапевтом, во время нашей последней встречи неделю назад. Мне хотелось сделать что-нибудь для вашей мамы. Подарить ей этот сад, чтобы она знала, что здесь — по-прежнему ее дом, где бы она теперь ни была. Думаю, что и для себя тоже. Я каждый день прихожу сюда на несколько минут и разговариваю с ней. Я рассказываю ей о том, как прошел мой день, о людях, с которыми я встречался. Я не знаю, слышит ли она меня, но мне все равно хочется поговорить с ней.
— Значит, ты не, ты не… забыл ее? — говорю я, слегка дрожа. Именно об этом я много месяцев собиралась спросить его. С тех пор как он упомянул о том, что хочет снова с кем-нибудь познакомиться, мной овладел страх. Мне было так страшно позволить ему забыть о маме, заменить ее, спрятать ее фотографии, больше не любить ее.
Папа разгибается, встает и, взяв меня за руки, озабоченно смотрит на меня.
— Ленни, обещаю, что никогда не забуду ее. Я никогда не смог бы этого сделать. — Он умолкает, проводя своей большой рукой по лицу. — Я знаю, что все отвергают идею о родственных душах и настоящей любви — не знаю, имеет ли это значение, — но я искренне говорю тебе, что каждый раз, когда я смотрел в лицо вашей матери, я знал, что настоящая любовь существует. Я каждой клеточкой своего тела понимал, что она моя. Она была любовью всей моей жизни. Она освещала каждый день, проведенный нами вместе. Даже спустя многие годы и даже в ужасные последние месяцы я по-прежнему смотрел на нее, понимая, что она — все для меня.
Все молчат, и я захожу в сад и сажусь на скамейку радом с Милли. Закрыв глаза, я поворачиваю лицо к холодному солнцу.
— Я, правда, скучаю по ней, — громко произношу я. Прежде я этого не говорила. Не говорила тем двоим, которые поняли бы меня лучше всего.
— Я тоже, — низким голосом говорит Джен. — Постоянно. — Она пристально смотрит на сарай, отделяющий волшебный сад от остального мира. Когда мы были детьми, мы обычно прибегали в конец сада, хихикая и разыскивая маму. Мы стучались в ее сарай, а потом с визгом убегали и прятались. Выйдя оттуда, мама восклицала: «ФИ-ФАЙ-ФО-ФАМ [85], ЧУЮ ДУХ НЕМЫТЫХ ЗАДНИЦ ДЖЕННИФЕР И ЭЛИНОР!» Мы нарочито громко кричали из своего укрытия — всегда под одним и тем же деревом, — а потом яростно шикали друг на друга, когда мама шумно топала мимо, притворяясь, что ищет нас. Через несколько секунд я, выпрыгивая и крича «Мамочка, мы здесь! Мы здесь!», неизменно портила всю игру, мама удивлялась, а Джен хмуро поглядывала на меня. Потом мы все смеялись, и мама обнимала нас обеих и вела в дом, чтобы искупать и приласкать.
Мы все молчим, погрузившись в воспоминания о ней.
Наконец Джен откашливается и как бы вскользь произносит:
— Эй, мама пыталась подговорить кого-нибудь убить ее? Я прыскаю со смеху.
— Да, меня, — кивая, говорю я. — Особенно в последние пару месяцев. Она говорила, что не хочет портить Рождество своим присутствием и что так она сэкономит на подарках. — А потом поспешно добавляю, чтобы кто-нибудь чего-нибудь не подумал: — Разумеется, я отказалась.
Джен удивляется.
— Я бы сделала это, но папа не дал мне пароль от «Ocado» [86]. Я бы ни за что не стала сама платить за этот «Nurofen».
Папа качает головой.
— Меня она тоже просила, глупая девчонка. Если бы я только мог.
Мы снова молчим, а потом я начинаю смеяться.
Папа, глядя на нас, тоже смеется.
— Не могу передать, как я счастлив, что вы обе здесь, — говорит он.
— Прекрасно, — говорит Джен, откашливаясь и отвлекая нас от тяжелых воспоминаний. — Ну, наслаждайся нами, пока можешь, потому что я не уверена, что мы задержимся здесь надолго. И я не смотрю проклятых Соседей.
Вернувшись в дом, мы находим Милли, которая вытащила все из своего чемодана, чтобы добраться до диска с третьим сезоном Одиноких сердец.
— Я не могу отставать, — говорит она вместо объяснения, словно это важный рабочий проект, из-за которого начальник уволит ее. Она вставляет диск в старенький папин DVD-плеер, и мы обе садимся на диван. Папа с Джен неспешно идут на кухню, чтобы приготовить чай, Джен счастлива, что ей не приходится пить «проклятый хипповый зеленый чай», пока она вдали от Лос-Анджелеса.
16
11.30, среда 10 апреля
Местоположение: Офисное здание компании «The Haies» неподалеку от площади. Оно кажется еще серее, чем обычно, туда спешат люди со стаканчиками купленного кофе в руках. В ловушку вращающейся двери попал мужчина — заклинило полу его пиджака, — а охранник, находящийся за стойкой напротив, просто сидит и смеется над тем, как тот сконфуженно машет рукой. Урок: никогда не пользуйтесь вращающимися дверями.
Хорошо, есть еще одна причина для того, чтобы я не жалела о раннем возвращении из Лос-Анджелеса. Наконец, я получила письмо от Элизабет после своего абсолютно провального собеседования с ней и с тем идиотом Кэмероном Борном. Она рассыпалась в извинениях. Она сказала, что понятия не имеет, почему Кэмерон атаковал меня всеми этими «дебильными» вопросами, она была слишком подавлена для того, чтобы остановить его. Она интересовалась, могу ли я простить ее.
То есть ей не было стыдно за мою неудачу — ей было стыдно за него.
А потом она сказала, что, просмотрев мои работы, думает, что я «в высшей степени талантлива». Она сказала, что поняла, с каким энтузиазмом я отношусь к ее проекту, и в том же письме предложила мне работу ассистента в галерее.
А в постскриптуме добавила: «Кэмерон Борн не будет участвовать в проекте».
Сегодня утром я отправилась туда, в Саут-Бэнк, чтобы вместе с Элизабет осмотреть помещение, оно великолепно, один просторный белый зал с двумя небольшими кабинетами в конце. Элизабет все время дотрагивалась до стен и смеялась, а потом мы обе танцевали от счастья. Затем мы пошли попить кофе и начали строить планы. Мы говорили о том, какой хотим видеть эту галерею, о возможной дате открытия, о вечеринке, которую мы устроим, чтобы отпраздновать это событие.
Не могу поверить, что это происходит на самом деле.
Мы составили длинный, многостраничный, гигантский список неотложных дел. Начиная с сегодняшнего дня нам предстоит много тяжелой работы, но оно того стоит.
А СЕЙЧАС МНЕ НУЖНО ПОЙТИ И УВОЛИТЬСЯ С РАБОТЫ.
Я толчком открываю боковую дверь здания, весело помахивая рукой попавшемуся в капкан мужчине, который, видимо, все больше впадает в панику. Я сжимаю в руке заявление об увольнении, и меня омывает волной восторга. Господи, я так давно готова к этому. Мне пришлось долго ждать, и я не могу поверить, что это наконец-то происходит. Я чувствую себя такой сильной. Даже те, кому нравится работа, любят оставлять ее, верно? Это так волнующе. И, если честно, меня, наверное, в любом случае вышибли бы. Перед отъездом в Лос-Анджелес я целый день нарывалась. Понятно, Дерек ничего не сказал, когда я сообщила ему, что ухожу в отпуск, но начал обильно потеть и запинаться, говоря об ответственности. Я все равно ушла и знаю, что потом Урсула ворвалась в его кабинет с (еще одной) официальной жалобой на меня.