Мы любили (СИ)

Евген вскочил и, на ходу поправляя одежду, помчался прочь. Серёжка деловито одёрнул мою юбку и протянул руку.
— Вставай, пошли.
Когда мы выходили из зала, Наташка вякнула:
— А дежурить?..
— Работай, — разрешил ей Сергей и подхватил со стула мою куртку.
Мы шли молча. Меня всё ещё трясло. Мы удалились от школы примерно на квартал, когда нас догнал Евген.
— А ну, притормози, Серый! Ты правильно рассчитал, что я не буду драться в школе, но неправильно решил, что я не буду догонять тебя на улице.
Потом случилась жестокая драка. При этом Евген был более массивный, более тренированный, более сытый. Осознав это, я отошла в сторонку, деловито и решительно распинала валявшиеся здесь какие-то ящики, выбрала рейку потолще, рванула. Палка подалась неожиданно легко. Я чуть не упала. Удержалась на ногах, перехватила рейку поудобнее. А потом, вкладывая в удар всю свою ненависть, врезала Евгену по хребту. Он как-то удушливо крякнул и осел.
— Хорошо приласкала, — усмехнулся Серёжка. — Ну, и что с ним теперь делать?
Из тени выступил Артём.
— Идите, ребята. Я помогу.
— Нет, стой, — начал было Евген.
Но Артём попросил его замолчать.
— С девчонкой ведь драться ты не будешь, правда?
Евген вынужден был это признать. Тогда я швырнула ему под ноги палку, и мы ушли.
Сергей никак не мог остановить кровь, сочившуюся из носа. Не помогал ни снег, приложенный к переносице, ни запрокидывание головы. Возле нашего дома он оглядел себя и огорчённо вздохнул.
— Вот урод, испортил мне одежду. Если я в таком виде приду домой, мама с ума сойдёт. Слушай, — обратился он ко мне, — вынеси какой-нибудь пятновыводитель…
Но я перепуганная его бледностью потащила Серёжку к нам домой.
Открыл папа.
— О как! — громко сказал он и позвал. — Алина, иди сюда!
Прибежала мама, разахалась. И случилось то, на что я надеялась. У родителей сработал профессиональный инстинкт. Они у меня врачи. Серёжку вытряхнули из одежды, загнали в нос ватные тампоны и потащили нас обоих кормить. Серёжка попытался отнекиваться, но мама его даже не услышала. Она просто ставила перед нами тарелки, чашки, придвигала то хлебную корзинку, то маслёнку. Потом пришёл папа и увёл Серёжку в комнату, а мама взялась за меня. Я сказала, что не знаю, кто на меня напал, а Серёжка вот выручил.
— Господи, какое счастье, что этот мальчик случайно оказался поблизости! Или не случайно? — спохватилась мама.
Я призналась, что не знаю.
— Какой красивый мальчик, — неожиданно и грустно сказала мама.
Мама разглядела его сразу. А вот мне понадобилось бог знает сколько времени.
В тот день папа отвёз Серёжку домой на машине, как тот ни отнекивался. Вернувшись, он с удивлением уставился на меня и сказал:
— Отличный парень. Умный, независимый, смелый. Ты где такого нашла, Полинка?
— Десять лет в одном классе, — вздохнула я и сама же своим словам ужаснулась. Десять лет!
— Да? — сказал папа. — Никогда о нем не слышал на родительских собраниях.
— На родительских собраниях, — снисходительно пояснила мама, — говорят или об отличниках, или о двоечниках. А насколько я понимаю, этому мальчику быть отличником просто некогда.
— Ну да, — подтвердил папа. — Он сказал, что живёт только с матерью. Неполная семья. Два последних года подрабатывает, чтобы облегчить жизнь матери. Занимается компьютерным дизайном. И ты знаешь, — папа невесело засмеялся, глядя на маму, — зарабатывает больше, чем я!
Я удивилась. Не тому, что он работает. У нас многие зашибают деньгу, кто как может. А тому, как папа о нём сказал — почти что с завистью. Причём было видно, что зависть эта касается не количества денег, а чего-то другого. Папа и пояснил свои слова, потому что и мама почувствовала то же, что и я, и вопросительно смотрела на него.
— Он, похоже, очень талантливый. Ему доверяют заказы весьма солидных клиентов. Даже я знаю названия этих компаний…
Мама вдруг счастливо засмеялась, сгребла меня за плечи и качнула туда-сюда.
— Смотри, Полинка, не наделай глупостей, — весело сказала она и добавила. — Как же быстро ты выросла…
 
На следующее утро мама всучила мне книжку, открыв которую, я густо покраснела. Там были описаны физиология мужчины и женщины. Этот университетский учебник я уже не раз потихоньку изучала. Но мама об этом не знала. Она посоветовала мне тщательно ознакомиться с содержанием раздела о противозачаточных средствах и задавать вопросы, если что-то непонятно. Короче говоря, я получила официальное разрешение распоряжаться своим телом и своей сексуальной жизнью в свои восемнадцать лет.
  
Глава 3
 
Шагая по направлению к школе, я думала про Серёжку. Вчера, пока родители лечили его, и потом за ужином, я всё рассматривала его как незнакомца какого-то. Короче говоря, мама права, он красивый. И никакой не серый. Волосы у него тёмно-пепельные и какие-то… живые что ли. Они прямые и подстрижены нарочито неряшливо, лесенкой, как принято у нас в школе. При этом они распадаются на пряди и будто плывут вокруг лица. Лицо у него узкое с крупными чертами. Рот большой и очень выразительный. По крайней мере, он одним только движением губ может показать и жалость, и сострадание, и насмешку, и удовольствие. А глаза у него… О, господи! Громадные, с красивым разрезом и не серые, как я думала. Они, скорее, цвета расплавленного серебра — то почти чёрные, то очень светлые — и всё время меняются.
Первым человеком, которого я встретила в школе, была Наташка. Она начала лепетать просьбы о прощении.
— Да ладно, — с неловкостью сказала я.
Наташка больше мне была не интересна. Какая-то она оказалась дура. Мы сидели с ней за одним столом, и когда-то я очень переживала, если учителя в приступе борьбы за дисциплину начинали нас пересаживать по своему усмотрению. Наташка была наперсницей моих мелких и глупых детских тайн. Теперь всё изменилось.
Я отчаянно ждала Сережку, и всё время поглядывала в сторону двери. Но первым явился Евген. В руках у него было несколько крупных голландских роз на толстых шипастых стеблях. Сразу от порога он направился к нашему столу.
— Полина, — сказал он низким голосом. — Извини меня.
И протянул свои цветы. Я взглянула ему в лицо. В нём было искреннее желание загладить вину и что-то ещё — вроде бы удивление или сожаление. И сожаление это касалось чего-то более глубокого, нежели просто недовольства своим вчерашним поступком. Я отказалась от цветов. Евген молча положил их на стол передо мной и ушёл туда к заднему ряду, где сидел вместе с Артёмом. Из-за него с его цветами я прозевала появление Серёжки. Увидела только его спину, обтянутую серым джемпером и краешек щеки. Я огорчилась, что он не подошёл поздороваться.
Когда начался урок, и в класс вошла наша томная математиня, я начисто забыла про цветы перед моим носом из-за переживаний по этому поводу. Учительница окликнула меня и спросила, для чего мне розы. Я посмотрела на злосчастный букет и меня осенило.
— Это для вас, Валентина Станиславовна, — сказала я и понесла ей цветы.
— Спасибо, — сказала математиня. — Откуда вы узнали?
Выяснилось, что накануне объявили победителей конкурса на соискание президентского гранта. Валентина его выиграла. Все её поздравляли, а я гипнотизировала Серёжку: «Оглянись, пожалуйста, оглянись». И вот он повернул голову и посмотрел на меня. У меня перехватило дыхание. Он показался мне ещё красивее, чем вчера. И что с того, что скула у него была украшена длинной коричневой ссадиной, а на нижней губе запеклась коросточка. Я улыбнулась и получила в ответ такую же мимолётную улыбку-приветствие.
Математиня тем временем завершила приём поздравлений и объявила, что собирается начать опрос и двоек ставить не будет, а хочет устроить себе приятное и будет спрашивать только тех, кто хорошо учится.
— Галицын, — сказала она. — Иди к доске.
Я возликовала в душе, потому что Серёжка теперь несколько минут будет стоять к классу лицом. Но он и не подумал вылезать из-за стола. Он нехотя поднялся и нахально поинтересовался, по какому поводу его побеспокоили. Математиня всё ещё была в хорошем настроении и охотно пояснила, что ждёт от него доказательства заданной теоремы. Серёжка с минуту помолчал, а потом выдал длинную речь. Он спросил, та ли это теорема, где условия такие-то, а вывод такой-то. Математиня уже с едва заметным раздражением выпалила, что да, та самая.