Живые картины (сборник)

Тотя (отвлекается от горя по снегирю): Господи, кто же их сейчас продаёт, эти игрушки? Зачем? Кому? В мёртвом городе?
Моисей: Ну вот ему, тому, кто ещё помнит радость…
Тотя: А мы теперь без подарка.
Моисей: У меня для тебя есть… (Уходит к столу, долго мычит, возится, копается, извлекает.) Вот! Миленькая!
Тотя (с недоверием) Это что? Это пластинка?
  
Моисей (с преувеличенным воодушевлением): Да!
Тотя: Но у нас же нет граммофона…
Моисей: Ах, ну… эта мысль приходила мне в голову… Но знаешь…
Тотя: Что?
Моисей: Мы можем её вспоминать! Эту нашу музыку. Вот давай так… вот так сядем и будем вспоминать. (Он приподнимает Тотю, усаживает её на стол и торжественно садится рядом.)
Сначала мучительная тишина, потому что музыки, естественно, нет. Потом вдруг постепенно начинает звучать их суровый вальс.
Тотя: Да… Это хорошо. Я всё помню. Я всё теперь помню…
Моисей (перекрикивая вальс): Дорогие товарищи! (Пародируя радиоголос) Дражайшая Тоня! Я желаю нам в Новом году, чтобы было теплее, светлее, чтобы было нормально.
Я желаю нам выжить, чтобы у нас были мы и чтобы у нас была жизнь.
Тотя: Да, чтобы у нас была жизнь… Ещё немного жизни.
Моисей: Тотя, ты – жизнь моя. Ты – жизнь моя.
Звуки музыки всё же оказываются громче голоса.
Картина четвертая
Дневник пещерного человека
Ощупью. Январь
На экране в глубине сцены появляются и исчезают (тают) записи из дневника Моисея; кто-то пишет, но как будто вслепую, буквы и слова наползают друг на друга.
Моисей: Антонина, проснись!
Тотя: Ох, не трогай меня, ну пожалуйста, не трогай меня…
М о и с е й: (Торжественно извлекает из глубин своих лохмотьев записную книжечку.) Так, сейчас, сейчас я буду читать тебе дневник!
Тотя (вяло): Да ты же не видишь ничего, Мусенька? Зачем это? Зачем это всё?
Моисей: Ну, я же хочу… Мне же важно знать, что ты думаешь! (Закашливается. Затем провозглашает.) «Дневник пещерного человека»:
 
Бриолин горит очень ароматно и аккуратно, но страшно неярко – приходится писать ощупью. Сегодня, выбравшись из-под одеяла часам к 11, больше часа провозился с новой баночкой с фитилем (кусок ваты). Испоганил в помаде все руки, кисти, столик, но что-то заедает – в руках нету чёткости.
 
Позавтракали часов в 11 – я глоток рыбьего жира и 2 лепёшки витамина Б, Тоня – 2 ложки хвойного экстракта. Роскошь.
 
Тотя: Кому это может быть интересно, Муся, – сколько ложек рыбьего жира мы съели? Сколько дуранды друг у друга украли…
Моисей: Как ты можешь?
Тотя: Ну или там хотели украсть… но не украли… постыдились… или сил не хватило… Это же убого… Может быть, лучше бы, чтобы этого не было?
Моисей: Как не было? Это же вот… есть!
Тотя: Ну вот пусть не знают этого… пусть будет вместо нас лучше пустое место, чем этот стыд, чем вся эта стыдобу-у-ушка… Пусть после нас никто этого ужаса не видит, не знает! Пусть всё забудется, канет.
Моисей: Как? О нет, а вот я подумал – надо всё писать, всё как есть, Тотинька. Правду и ничего, кроме правды!
Тотя: Что-то я не уверена, что им там потом так захочется этой правды нашей…
Моисей: Как это? Никому не захочется? Почему?
Тотя: Ну, знаешь, не самое приятное мы с тобой представляем зрелище… Так себе, мумии – сохранность неудовлетворительная.
Моисей: Ох ты, маловерная моя! А я уверен, что хоть кому-нибудь – захочется. Что нужно записать. Чтобы потом их – ну тех, кто будет после нас – их слова не прилипали к нашим словам! К нашим дням этим чёрным! Чтобы потом никто про нас не сказал, что это было как-то там, как им потом захочется, там – потом – после нас…
Тотя: Это как?
Моисей: Ну, там – что мы были все герои или все мерзавцы или что мы страдали красиво и с достоинством всегда или что не страдали вовсе… Вот надо написать как есть – эта вонь, тьма, параша, слабость, страх… И вот ты, какая есть – милая, светлая, тоненькая, тощенькая…
Тотя: Ага, вшивая вся, голодная, злая…
Моисей: Да, именно – как есть, вся эта вонь, вся эта скука и вот это твоё лицо – такое умное, такое прелестное… День за днём, факт за фактом! Тут важно – только факты… во всей точности – и не разнюниваться!
Тотя: Тю… Ты скажешь – скука!.. Тут не соскучишься. И кто здесь нюнится? Я не нюня и ты – да, разве ты у меня нюня? Ты у меня – Муся. Ты у меня Ахилл – дырявый бахил! С дыркой на галошке… Только меня расстраивает, что ты падаешь всё время… Вот пята у тебя явно ахиллесова…
Моисей: И совсем не всё время, Тотенька! Не надо преувеличивать! Вот я заметил: ты так и норовишь пасть духом!
Тотя: Но ты, милый, так и норовишь пасть телом – ты же совсем себе бедро разбил! Там же никакого живого места нет…
Моисей: Тотя, ты – моё живое место! Вот я записал неделю назад – как раз для точности:
 
Шагаю сегодня неплохо. (Вот, слышишь – я шагал не-пло-хо.) Автомобили благоухают уже не так хвоей, как чем-то приторным – такой липкий кондитерский запах.
 
Тотя: В самом деле, чем бы это могло так вонять? Ты уж, Муся, тогда всё так и говори – что, мол, труповозка прошла… Других-то машин и нет почти уже…
Моисей продолжает читать:
 
Домой дошёл быстро и упал всего один раз, но пока прошёл служебный коридор Эрмитажа, зал ваз, полетел 4 раза.
 
Брёл в Академию еле-еле. По следам проезжающих машин.
 
Мороз красивый с инеем, с туманной дымкой. Исакий и солнце в дымке.
 
Опять упал, на то же место, что вчера, разбил себе бедро и руку.
 
На экране – кадры блокадной кинохроники с пешеходами на Невском.
Моисей идёт в вдоль экрана, падает, поднимается, падает, поднимается – и так много раз… Он останавливается и, пытаясь балансировать, рисует в воздухе одной рукой очертания города. Продолжает читать:
 
Сегодня рисовал одной рукой, потом рука заболела, рисовал чуть не носом, ничего не видел. Уставал от напряжения, вызванного штриховкой, но воспрял духом и воспарил, почувствовал себя в седле.
 
Гоп! Гоп! Поехали!
 
Вот, представляешь, прямо так и написано: «Гоп! Гоп! Поехали!»
Моисей пытается обнять Тотю, «танцевать» с ней и «играть в лошадки». Они двигаются неуклюже и грустно. Урывками, как запинающаяся пластинка, звучит мелодия Снежной королевы.
Моисей: А вот дальше у меня написано:
 
Искусство – хорошая штука! Стоит жить из-за него!
 
Тотя: Так и написано? Покажи… Гм… Стоит, думаешь?.. Думаешь, стоит?.. Хорошая штука…
Моисей: Хорошая штука!
Тотя: Вот Ираклий говорил: «Я когда Сезанна смотрю, а потом глаза закрываю, мне ничего не страшно, мне всё легко». Легко ему было… Да он и сам был – лё-ё-ёгкий!
Моисей: Я, вообще-то, этого не желаю знать, Антонина. Не смей его всё время вспоминать.
Тотя: Вот дурак. Я не о том. Я уже почти всё… всё забыла… Я ничего больше не помню и не знаю, Муся. Наши папиросы где?
Долго прикуривают, с наслаждением, как поцелуй, постанывая/покряхтывая и от удовольствия, и от боли: у них всё время всё болит, им всё неудобно. Моисей приободряется и продолжает «рисовать» в воздухе замотанными руками: в одной его «лапке» зажжённая папироса и он ею рисует. Это опять должно быть похоже на танец, но дистрофический: Моисей и хочет, и не хочет, и может, и не может тратить силы на эти «зарисовки» – видно, что ему всё больно.
Тотя: Моисей, скажи, всё будет хорошо?
  
Моисей: Всё будет хорошо.
Тотя: Чтó, чтó может быть хорошо – ну чтó ты несёшь?
Моисей: Вот Адриан Леонидович говорит, стационар открывается – там кормят! Там кашу дают! Там, говорят, даже своя баня есть…
Тотя: Есть, да не про нашу, Мусенька, честь. Мы ж танки не строим. Мы ж бесполезные. А что это ты там рисуешь сейчас?