Осуждённые грешники (ЛП)

— Ты обманула меня, — просто говорит он.
— Неправда. Я спросила тебя, прежде чем мы начали, играл ли ты в эту игру раньше, и ты сказал…
— Нет, — заканчивает он задумчиво.
Его молчание кричит. Мой триумф шепчет. 
Я с осторожностью рассматриваю его непроницаемое выражение лица, когда он допивает свой напиток и проводит большим пальцем по нижней губе. Он кладет предплечье на стойку бара.
  
На долю секунды я думаю, что может быть, только может быть, мне это сошло бы с рук. Но тогда…
— Дэн, передай мне молоток.
Он говорит это так бесстрастно. Как будто его просто попросили уделить время, не потому что ему нужно где-то быть, а просто ради поддержания разговора.
Моя кровь мгновенно застывает.
— Что? Зачем?
Он игнорирует меня. Дэн смотрит на меня взглядом, средним между извинением и я же тебе говорил, затем наклоняется за стойку и возвращается с маленьким молотком, таким, которым разбивают лед.
Или коленные чашечки.
Я не жду, чтобы узнать.
Движимая инстинктом самосохранения и адреналином, я совмещаю две задачи: надеваю шубу и иду спиной к лестнице. Комната погружена в янтарную дымку, жару и страх, все расплывается, кроме молотка и большой руки, обхватившей рукоятку.
Мои каблуки ударяются о нижнюю ступеньку, но на этот раз никакая сильная рука не выскакивает из темноты, чтобы остановить меня от падения. Когда я приземляюсь на спину, удар отдается эхом по позвоночнику, а за ним следует настоящий ужас.
 Рано или поздно твои грехи настигнут тебя, Малышка Пенн. Так всегда происходит.  
Прощальные слова кузена Рафаэля, обращенные ко мне, звенят в моих ушах, когда черное тепло окутывает мою грудь. Это тень, в которой поблескивают стальной коготь, глянцевый циферблат часов и кольцо с цитрином.
— Пожалуйста, — шепчу я в темноту. Последний раз, когда я сказала пожалуйста с таким отчаянием, был, когда мне было десять, в переулке позади казино Visconti Grand. Это не остановило руки, опускающиеся на меня тогда, и не останавливает сейчас.
Грубая ладонь с мягким прикосновением опускается на моё бедро. Шелковая ткань моего платья спадает в глубоком разрезе, и мгновенно моё сердце падает в пятки.
 Кто-нибудь когда-нибудь трогал то, что у тебя под этим милым платьицем?  
Страх переходит в ярость, пылающую жаром и опасностью.
 Нет.  
Но всё происходит так быстро. Я стискиваю зубы, зажмуриваю глаза и сжимаю четырехлистный клевер на шее, когда молоток опускается слева от меня.
 Хруст.  
Никакой боли. Кости не сломаны. Я открываю глаза и смотрю вниз на свой разрез сбоку, и раскаленное добела смущение немедленно заливает мою кровь.
Черный датчик безопасности. Он лежит разбитый в пластиковых осколках рядом с моим дрожащим бедром. Я не знала, что у этого платья был такой, но, конечно же, он был. Вот почему сработала чертова сигнализация, когда я выходила из магазина.
Мне требуется три долгих секунды, чтобы вспомнить, что нужно дышать. Я набираю полные легкие воздуха, и когда поднимаю глаза, чтобы встретиться со взглядом Рафаэля, а после сердито выдыхаю.
В его взгляде искрится юмор, как будто он только что услышал шутку и смотрит прямо на кульминационный момент.
— Тебе повезло.
— Да? — я огрызаюсь в ответ.
— Мм. Иногда они кладут чернила в эти штуки.
Я пристально смотрю на него. Он прохладный глоток воды для моего пылающего ада. Спокойное зеленое море для моего сотрясающего шторма.
Я, блять, ненавижу его.
Прежде чем у меня появляется видимость того, что я могу бросить ему в ответ, он протягивает руку и поднимает меня на ноги. Мои ноги дрожат от остатка адреналина. Не прерывая зрительного контакта, он передает молоток ближайшему охраннику и одним быстрым движением отстегивает часы.
Он наклоняется вперед, достаточно близко, чтобы залезть в карман моей шубы, и засовывает туда их. Они падают мертвым грузом на дно.
— Присматривай за ними.
Что-то восхитительно меланхоличное мелькает в его взгляде, и, несмотря на мое желание выхватить молоток у его охранника и треснуть им его по голове, выражение его лица отзывается эхом в пустых местах моей груди.
Все исчезло в мгновение ока, сменившись этим вездесущим весельем.
Дерзкое замечание срывается с моих губ прежде, чем я могу его остановить. Несмотря на то, что я заработала одну из самых высоких зарплат в своей жизни, я ненавижу чувствовать, что кто-то взял надо мной верх. Должно быть это рефлекторная реакция, чтобы выровнять игровое поле.
— Хочешь поиграть ещё раз? — я спрашиваю со всей беспечностью, на которую только способна. — Мне вроде как нравится, как выглядит это кольцо на твоем пальце.
Он натянуто улыбается.
— Я лучше насру в ладони и похлопаю.
Я бы посмеялась над его отсылкой на мое предыдущее грубое замечание, если бы я не была на полпути к сердечному приступу. Да, думаю, сегодня я довела свою удачу до предела. Проходит тяжелая секунда, затем он дергает подбородком в сторону лестницы позади меня.
— Иди.
Мягкая, простая команда, которой я более чем счастлива подчиниться. Я хватаю свои вещи и бегу вверх по лестнице, пытаясь игнорировать взгляд, обжигающий мой затылок.
Кажется, что прошла целая жизнь с тех пор, как я стояла в этом входе, прячась от взбешенного продавца. Безумно представить, что я думала, что это будет самая большая драма, с которой я столкнусь сегодня.
Охранник с кислым лицом наблюдает за мной, пока я не дохожу до двери, затем его грубый голос доносится из-за моего плеча.
— Ты понятия не имеешь, как тебе повезло.
Я останавливаюсь, держа руку на дверной ручке. Внезапно четырехлистный клевер у меня на шее весит больше, чем часы, имеющие ценник с шестизначной цифрой, в моем кармане.
Я горько смеюсь.
— Поверь мне, это ты понятия не имеешь.
  Глава третья  
 
 
Когда я тащу свой чемодан по булыжной главной улицы Дьявольской Ямы, уже за полночь. Хотя до нее всего сорок минут езды на автобусе по извилистой прибрежной дороге, она ничем не отличается от Бухты Дьявола. Небо черное, улицы тихие, только резкий соленый ветер бьет по щекам, как плетью.
Яма похожа на захудалого кузена Бухты. Того, которого лишили наследства по завещанию и больше не приглашают на семейные встречи. Здесь грязнее, темнее. Даже сияние вокруг рождественских гирлянд стало более тусклым. В барах и ресторанах нет роскоши, только старые, усталые мужчины, сгорбившиеся над пивом и жирным ужином из курицы после долгого дня работы в порту.
Как мотыльки на свет, большинство жителей тянутся к ярким огням Бухты в поисках работы точно так же, как это делали мои родители. Они садятся на автобус под номером 618 напротив старой церкви на вершине утеса, отрабатывают двенадцатичасовую смену, обслуживая богатеев и грубиянов, а затем возвращаются в трущобы с фартуком, полным чаевых, и ноющими ногами.
Я не собираюсь следовать по их стопам, так как завязала с этим. В Бухте соблазн и опасность живут на свету, и их почти невозможно не заметить. В Яме единственное, что может причинить мне боль — это воспоминания, запертые в викторианском таунхаусе в пяти улицах отсюда.
Я не возвращалась туда с момента убийства и не собираюсь это менять.
Я останавливаюсь перед облупившейся зеленой дверью. Она находится между магазином велосипедов и похоронным бюро, и если бы не мерцающий свет уличного фонаря, большинство почтальонов не заметили бы цифру 8, вырезанную на ее дереве.
  
Дверь со скрипом открывается от легкого толчка моего ботинка. Когда через неделю после моего восемнадцатилетия риелтор вручал мне ключи, он упомянул, что входная дверь была сломана, но владелец здания собирался починить ее «немедленно».
Видимо, мы по-разному понимаем, что значит «немедленно».