Янтарь в болоте
Алёна обсуждать это не стала, но сомневалась, что молодая женщина так стремилась лишиться богатого мужа. Успела бы наследника родить – другой разговор, а нынче ей одна дорога оставалась – обратно в отчий дом вместе со всем приданым. Нестыдная участь, но и сладкой не назовешь. А с другой стороны, большой вопрос, каким покойный князь был человеком и с охотой ли бедняжка пошла за него замуж?
В одном только алатырница уже почти не сомневалась: приказ прибыть сюда как-то связан именно со смертью князя, потому что больше ничего интересного или важного окрест не случалось. И еще какое-то дело, которое собиралась иметь с ней старая княгиня. Почему именно с ней? Навряд ли поближе алатырников не нашлось, не такая уж она необычная, желтый янтарь – не редкость. Сильная, но и посильнее бывают. Коль уж жутковатому Алексею Петровичу нетрудно по надобности тайной тропой пройти, то огненного алатырника сыскать не проблема. А какой с нее еще прок? И почему этот мужчина расхваливал ее внешность?..
Дурное предчувствие и нехорошие подозрения горячили кровь и подзуживали плюнуть на все, прыгнуть на лошадь да удрать отсюда так быстро, чтобы только подковы сверкали. Но, увы, княжеский приказ держал надежнее кандалов.
Алёна утешала себя тем, что служба – это все-таки служба, а не приговор, так что потребовать от нее чего-то мерзкого и от этой самой службы далекого даже великий князь не сможет. И постаралась пока отогнать тревожные мысли, сосредоточившись на простом и понятном. Например, на возможности наконец смыть с себя дорожную пыль.
К тому же устроили гостью лучше некуда. Просторная светлая спальня, при ней отдельная уборная и мыльня с водопроводом и большой ванной, чему Алёна порадовалась особенно. Марьяна показала, как с чем управляться, и унесла с собой грязную одежду, заверив, что все вычистят и вернут. Алёна и сама бы справилась с этим делом, но настаивать не стала. Кто по доброй воле откажется переложить стирку на чужие плечи?
С огромным наслаждением алатырница разобрала волосы, в дорогу тщательно уложенные вокруг головы, и задержалась в мыльне на добрый час. Здесь было все, что нужно: и душистое цветочное мыло, и мочало, и большой отрез хорошего белого льна, который мог бы стать нарядной рубахой, а здесь им предлагалось обтираться после мытья. Ну… князья, что с них взять. Ощутив наконец чистоту, выполоскав из волос пыль и смыв с кожи въевшийся пот, она совершенно разнежилась и успокоилась.
Жаль, баньку Алексей Петрович помянул только для красного словца. Растопить бы пожарче, да чтобы веничком кто-то отходил от души, а из нее – в озеро. Какая у них на заставе баня, эх!.. Но жаловаться было стыдно, она бы и корыту да шайке теплой воды от души порадовалась.
Тщательно просушив после мытья кожу и еще тщательней – густые длинные волосы, заметно потяжелевшие от воды, сначала тканью и только после – чарами, Алёна босыми ногами прошлепала по чисто выскобленным доскам пола в спальню. Ее сумки так и лежали брошенные в углу у резного сундука, а на сундуке кто-то успел разложить чужие вещи – исподнее из коротких штанишек на завязках и тоненькой сорочки без рукавов, белоснежную верхнюю рубашку, узорчатый голубой сарафан в пол. Гостья с интересом пощупала богатую ткань, застыла в нерешительности.
Наряд оставили явно для нее, тут и думать нечего. И в других обстоятельствах она бы только порадовалась такой красоте, и примерила, и перед зеркалом покрутилась, благо тут было подходящее – новое, светлое, в рост. Уж больно хорош наряд, руки так и тянутся. Служба службой, а за ее пределами Алёна, как любая девушка, не прочь была принарядиться.
Но молодой алатырнице очень не нравилось, что происходило сейчас вокруг, а неприятности сподручнее встречать в привычной удобной одежде. Тем более выбор-то ей предоставили, личные вещи не забрали, даже сапоги успели вычистить и вернуть.
Колебалась Алёна недолго и в конце концов полезла за своими вещами в суму. Приказа надеть сарафан не было? Не было и быть не могло, а значит, лучше поскромнее, но – свое. Матушка знает, какую за принятый подарок плату потребуют.
Смена белья, узкие темные штаны, чистая рубаха, сменный темно-зеленый кафтан – почти новый, его девушка берегла и в дорогу предпочла надеть старый, потертый, залатанный, какой не жалко. Все по одному привычному образцу, как пограничники носили. К поясу – длинный кинжал, который все мытье пролежал на лавке, под рукой: расставаться с оружием дед отучил крепко. Всегда приговаривал, что товарищ упадет, друг предаст, а шашка да кинжал – до смерти верны. Шашка ей, как алатырнице, не полагалась, да и глупо это, не женское оружие. В учебе одно дело, дед на всякий случай натаскивал старательно, но в серьезном бою невысокая девушка настоящему воину не соперница. Так зачем дразнить судьбу? Другое дело – хороший, по руке, кинжал.
Волосы она заплела в тугую косу, крепко перевязала. Остригла бы во время учебы по примеру некоторых других девушек, но рука не поднялась, жаль стало. Стриглись те, кому и беречь особо нечего было, не одарила Матушка хорошей косой, а ей богатство такое отрезать – настоящее кощунство. Да и бабка бы небось отхлестала за то, что красоту не сберегла. Тяжело носить и мыть морока, но если хорошо убрать, то почти и не мешают.
Сидеть просто так, да еще голодной с дороги, и ждать, пока про нее вспомнят, Алёна не стала, сама вышла из покоев в надежде узнать путь к кухне, а там без ломтя хлеба да миски каши всяко не осталась бы. Но проходившая мимо с большой корзиной в руках крупная немолодая женщина, у которой алатырница намеревалась спросить дорогу, очень обрадовалась встрече, сказала, что гостью давно ждут, и проводила немного.
Горница, куда Алёну привели, была убрана богато, все стены в резьбе и затейливой росписи, но выглядела угрюмой норой. Окна через одно закрыты глухими ставнями, печь в изразцах – зеленых, под малахит, и мебель темная: частью из старого дуба, частью из густо-зеленого болотного дерева, ценного и дорогого, которое славилось своей прочностью и долговечностью, даже в постоянной сырости не гнило. Скамья с резной спинкой перед печью, тяжелые сундуки вдоль стен, посередине – стол с шестью высокими стульями вокруг вместо привычных лавок. Его устилала богатая шитая скатерть, но отчего-то не белая, а темно-синяя.
Самым светлым пятном был резной, из солнечной липы, лик Матушки в красном углу, с теплым янтарным светцем перед ним, окруженный идолами ее старших детей. Алёна сначала вежливо поклонилась хранителям дома, потом опять вскинула руку к плечу, приветствуя хозяйку.
Та сидела во главе стола, справа от нее – Алексей Петрович. Старая княгиня снова смерила гостью недовольным взором и молча поджала губы, а мужчина бросил на хозяйку насмешливый взгляд:
– Садись, девица Еманова, с дороги, должно быть, голодна, поешь. – Он небрежно указал на стул напротив себя.
Алёна села куда велели и от еды не отказалась. Под колючим и недовольным взглядом «злой ведьмы» и насмешливым – ее гостя кусок в горло не лез и норовил встать поперек, но девушка уставилась в тарелку и сосредоточилась на предложенных яствах. Взглядом княгиня не прожжет, не алатырница, а остальное можно и потерпеть. И вскоре девушка сумела отвлечься от тех, кто сидел с ней за столом, благодаря голоду и вкусу блюд, который оказался выше всяких похвал.
Правда, ненадолго.
– Ну хотя бы аккуратная, – выцедила старуха, и Алёна едва не поперхнулась от неожиданности.
– Так не звали бы за общий стол, – огрызнулась она, прожевав.
– Не звала бы, – недовольно подтвердила та и метнула злобный взгляд на мужчину.
– Людмила Архиповна, – с мягкой улыбкой и ленцой в голосе заговорил он, – если его великокняжеская светлость вынужден решать те проблемы, которые оставил после себя ваш сын, потрудитесь хотя бы изобразить благодарность к его усилиям.
– Стыдить покойника – ума не надо, – резко возразила княгиня.
– Вы желаете обсудить степень вины? Или имеете иное решение? Так поделитесь. – Алексей Петрович выразительно выгнул брови. Из глаз и уголков губ пропала улыбка, и словно стужей потянуло по горнице.