45. Развод. (не) прощу подлеца (СИ)

— Понимаете, — сказала она, когда я закончила, — это очень серьёзные обвинения. Путаница детей в роддоме — это...
— Это преступление, — перебила я. — Я понимаю. Но мне нужна правда. Мне нужно знать, что произошло той ночью.
Она долго молчала. Смотрела в окно, где за стеклом качались голые ветки деревьев. Потом тяжело вздохнула.
— Ночь с пятого на шестое марта 2015 года... — проговорила она медленно. — Я помню эту ночь. Как же не помнить.
  
Сердце моё екнуло и забилось так сильно, что, казалось, сейчас выскочит из груди.
— Что произошло? — прошептала я.
— Пожар, — сказала она. — В соседнем корпусе, в инфекционном отделении. Ночью. Эвакуация, паника, суматоха. Всех рожениц пришлось переводить в наше отделение. Места не хватало, люди лежали в коридорах... Ад кромешный.
Пожар. Паника. Суматоха. В такой ситуации перепутать детей — проще простого.
— А кто дежурил в ту ночь? — спросила я.
— Много кто. Весь персонал был поднят по тревоге. Но в детском отделении... — она запнулась. — В детском отделении дежурила Вера Николаевна Смирнова.
— Она здесь работает?
— Нет, — покачала головой Марья Петровна. — Её уволили через полгода после той ночи. За... нарушения.
За нарушения. Значит, что-то всё-таки было. Что-то, что предпочли замять, скрыть, забыть.
— Где она сейчас? — настаивала я.
— Не знаю. И не советую её искать. Женщина она... проблемная. После увольнения спилась. Говорят, совесть мучила.
Совесть мучила. Значит, было за что мучиться.
— Дайте мне её адрес, — попросила я. — Последний известный.
— Я не могу, — покачала головой заведующая. — Это конфиденциальная информация.
— Марья Петровна, — я наклонилась к ней через стол, — у меня умирает ребёнок. Мальчик, которого я девять лет считала сыном. А мой настоящий сын где-то живёт с чужими людьми. Знаете, что это такое — потерять ребёнка дважды? Сначала не заметить потери, а потом узнать о ней?
Мне ломило кости от напряжения. Всё тело было как струна, натянутая до предела. Ещё чуть-чуть — и я сорвусь, разлечусь на части.
— Представьте, что это ваш ребёнок, — продолжала я. — Представьте, что где-то ваша дочь зовёт мамой чужую тётю. А вы даже не знаете, жива ли она. Здорова ли. Счастлива ли. Вы бы согласились на многое, чтобы узнать правду, ведь так?
В её глазах что-то дрогнуло. Человеческое. Материнское.
— Подождите здесь, — сказала она и вышла из кабинета.
Я осталась одна среди фотографий улыбающихся младенцев. И вдруг поняла: эти фотографии — как издевательство. Как напоминание о том, чего у меня нет. О том, что я потеряла, сама того не зная.
Знаете, есть особое чувство — когда тебя предали не люди, а сама жизнь. Когда ты делала всё правильно, а оказалось, что правильного не было вообще ничего. Когда ты думала, что знаешь свою историю, а она оказалась чужой с самого начала. Это чувство хуже любой боли. Потому что боль можно пережить. А предательство судьбы — нет.
Марья Петровна вернулась с листком бумаги в руках.
— Последний известный адрес Веры Николаевны, — сказала она, протягивая мне записку. — Но не факт, что она там живёт. И не факт, что с ней можно нормально поговорить.
Я взяла листок дрожащими руками. На нём был написан адрес — где-то на окраине города, в старом районе.
— Спасибо, — прошептала я.
— Не благодарите, — покачала головой заведующая. — Я не уверена, что делаю правильно. Но... у меня тоже есть дети. И внуки. И я понимаю, что бы чувствовала на вашем месте.
Выходя из роддома, я думала: вот здесь всё началось. Здесь, в эту проклятую ночь с пожаром и суматохой, чья-то невнимательность или равнодушие разрушили две жизни. Мою — и той женщины, которая девять лет растила моего сына, не зная об этом.
А может, она знала? Может, она чувствовала, что мальчик не её? Может, она страдала так же, как я сейчас?
Нет. Этого не может быть. Если бы она знала — она бы искала. Как ищу сейчас я.
На улице было холодно. Ветер пронизывал до костей, а небо висело низко и серо, как крышка гроба. Я шла по пустынным улицам и думала о том, что жизнь — это не история с хорошим концом. Это лотерея. И иногда в ней выигрывают, а иногда — проигрывают всё.
Но я не сдамся. Не сейчас, когда я так близко к правде.
Я найду Веру Николаевну. Я заставлю её рассказать, что произошло той ночью. Я найду свою вторую половину — ту женщину, которая потеряла сына так же, как я. И мы вместе найдём наших детей.
Потому что материнская любовь сильнее времени. Сильнее страха. Сильнее любых препятствий.
И я готова пройти через ад, чтобы вернуть то, что мне принадлежит по праву.
Что принадлежит мне по крови.
По сердцу.
По боли.
  
Глава 9
 
Глава 13. Частный детектив
Ирина Валерьевна Костина встретила меня в офисе, который больше походил на психологический кабинет, чем на контору частного сыщика. Мягкие кресла, приглушённый свет, на стенах — дипломы и фотографии. Одна из них остановила мой взгляд: женщина средних лет обнимает девочку лет семи. Обычная семейная фотография, но что-то в ней было не так. Что-то болезненно знакомое.
— Моя дочь, — сказала Ирина Валерьевна, заметив мой взгляд. — Была моей дочерью.
Слово "была" повисло в воздухе, как нож над головой. Я поняла — вот почему её рекомендовали именно мне. Вот почему сказали: "Она поймёт".
— Что с ней? — прошептала я, хотя уже догадывалась.
— Исчезла шесть лет назад. В торговом центре. Отвернулась я на секунду — её как не бывало. — Голос её был ровным, отстранённым, как у человека, который рассказывает чужую историю. — Искала везде. Полиция, волонтёры, экстрасенсы, кто угодно. Ничего. Как в воду канула.
Меня выворачивало до мурашек вдоль позвоночника. Знаете, есть истории, которые ты слышишь, и они пропитывают тебя насквозь, как холодная вода пропитывает одежду. Ты понимаешь: вот она, моя возможная судьба. Вот что может случиться, если не найдёшь.
— Поэтому я и занялась этим делом, — продолжила Ирина Валерьевна. — Помогаю другим искать. Того, кого не смогла найти сама.
Она села напротив меня, и я увидела в её глазах то, что не спутаешь ни с чем — выжженную материнскую боль. Ту самую, которая не лечится временем, не притупляется расстоянием, не отпускает никогда.
— Рассказывайте, — сказала она просто.
Я рассказала всё. Про ДНК-тесты, про роддом, про пожар в ту проклятую ночь. Про Веру Николаевну, которую уволили за нарушения. Про Алёшу, который умирает в больнице, и про моего сына, которого я ищу. Рассказывала — и чувствовала, как слова обретают форму, как хаос в голове складывается в логическую цепочку.
— Сложное дело, — покачала головой детектив. — Девять лет прошло. Люди переезжают, умирают, забывают. Но... — она помолчала, — у меня есть связи в архивах. В ЗАГСе. В детских поликлиниках. Если ваш сын существует, мы его найдём.
Если существует. Эти слова ударили меня, как плетью по лицу. А что, если не существует? Что, если он умер? Что, если та женщина, которая его растила, оказалась безответственной? Что, если...
— Не думайте о плохом, — будто прочитав мои мысли, сказала Ирина Валерьевна. — В нашем деле главное — не бояться. Страх парализует. А нам нужна ясная голова.
Ясная голова. Легко сказать. У меня в голове был ураган из обрывков надежд, осколков страхов и вихрь мыслей, которые мешали дышать.
— Но есть проблема, — добавила детектив. — Ваш бывший муж.
— Саша? А при чём тут он?
— Он депутат. У него связи, влияние. Если он не хочет, чтобы правда всплыла, он может создать препятствия. Много препятствий.
  
В горле пересыхало от понимания. Конечно. Саша будет мешать. Для него эта история — катастрофа. Политическая смерть. Конец карьеры. Он сделает всё, чтобы замять скандал.
— Что он может? — спросила я.
— Подать в суд. Обвинить вас в клевете, в попытке дестабилизации, в чём угодно. У него есть деньги на хороших адвокатов. А у вас?