Без вести...
— Нет? Надо делать... У меня есть предложение... Прошу понять правильно: я хочу помочь вам. — Он помолчал. — Не согласились бы вы... — офицер глубоко затянулся и закашлялся. — Могли бы вы поехать в какую-либо страну восточного блока, скажем, в Венгрию?
— Зачем? — спросил Иннокентий, хотя ему уже была понятна любезность лейтенанта.
— Я имею положительные отзывы о вас от наших немецких друзей и от вашего друга, господина Гаремского...
Каргапольцев насторожился при упоминании фамилии его бывшего шефа. Он терялся в догадках, знают ли здесь о его схватке с Милославским.
— Я вам доверяю, — продолжал между тем офицер, — и поэтому буду откровенным...
Он сел напротив Иннокентия, оперся локтями о спинку стула.
— ...Венгрия стоит перед важными событиями. Там назрела революция против тоталитарного режима Ракоши и его сообщников. Там нужны герои, которые могли бы повести толпу и открыть ей глаза... Контракт на один месяц — и вы будете богатым человеком..
Каргапольцев постарался ответить самым безразличным тоном, даже не отвел глаз от пристального взгляда офицера.
— Не выйдет из меня героя. Ни языка, ни условий, ни обстановки — ничего не знаю...
— Когда-то вы не знали немецкого языка, господин Иннокентий, но сотрудничали с немцами. Не так ли?
Теперь Иннокентию стало ясно: надо быть осторожным!
— Был такой грех, господин лейтенант. Другие условия... Война... Сейчас я не принял бы такое предложение.
— А вы не боитесь ответственности за связь с гитлеровцами?
— Здесь нет.
— А если мы передадим вас русским? Со всеми документами, разумеется...
Лейтенант круто повернулся, чтобы посмотреть, какое впечатление на Иннокентия произвели его слова. Каргапольцев принял угрозу равнодушно.
— Было бы пока нежелательно.
— Вы сказали «пока»?
— Именно. Наперед трудно загадывать.
Офицер уселся в кресло, вполуоборот к Иннокентию, забросив ногу за ногу. Несколько минут молчал, а затем продолжал уже спокойно:
— Когда-то я читал русского писателя Толстого. Он писал, что мужика нельзя понять: за кажущейся простотой у него скрывается большая хитрость. Вы настоящий мужик, коварный и неглупый. Не буду вас принуждать и не буду вам мешать. Желаю найти свое счастье в Штатах.
И снова улицы чужого города, бесконечный моросящий дождь. Но теперь на душе было теплее от сознания, что так легко открутился от подлого предложения. Радовался тому, что выдержал, не вспылил и не надерзил офицеру. Вдруг ему подумалось: «Выиграл... А не хотят ли они развязать новую войну?»
Незаметно дошел до отеля и только тут вспомнил, что оставшихся денег едва ли хватит расплатиться за койку. Невесело усмехнулся: «Будет день, будет и пища». Но день наступил, а пищи не было: во всех местах, где раньше удавалось заработать, его опередили другие. Пустые кишки громко урчали, все вокруг казалось мрачным и серым...
К счастью, всему приходит конец. В субботу приехал Николай.
— Что с тобой? — встревожился он. — Ты болен?
— Нет. Просто три дня не ел. Кроме тебя никто не накормит.
За обедом Каргапольцев сообщил другу, что он оформился для работы на лимонных плантациях. Через два дня отправят в Хафен, а там на пароход и — в Америку.
Николай знал: нелегко Иннокентию уезжать еще дальше от родины, но огорчать его не стал.
— Попробуй, Кеша. Может, и правда найдешь там свое счастье.
— Нет, Коля, не найду. Счастье у человека, как и судьба, одно. Мое счастье осталось на Байкале, другого мне не полагается.
А за окном по-прежнему моросил осенний дождь: холодный и нудный.
Часть третья
Океанский теплоход вот уже неделю плавно покачивается на широких, отлогих волнах, будто стоит на месте, лишь содрогание каюты и отдаленный гул двигателей да всплески воды напоминают о движении.
Иннокентий долго лежал с открытыми глазами, наблюдал, как здоровенные черные тараканищи сновали по линолеуму. Забайкальцы шутят, что тараканы — это к счастью. Каким оно будет, его счастье в Америке?
Давящее одиночество, будущее — непроглядная тьма. Тут поневоле впадешь в тоску. Соседом по каюте оказался Анджей, вместе с которым Иннокентий жил в гостиничном номере. Каргапольцев никогда раньше не думал, что человек за несколько суток может так измениться: из молчаливого нелюдима Глущак превратится в какого-то набожного болтуна: у него всегда готов ответ на любой вопрос, на всякое сомнение припасена цитата из библии.
Иннокентий поделился было с Анджеем своими тревогами.
— Нечестивый твою душу наполнил страхом, — серьезно проговорил Анджей.
— А что такое страх? — спросил Иннокентий, удивленный.
— Страх есть не что иное, как лишение помощи рассудка. Не понял? В твоей душе нет надежды на благополучную жизнь в Штатах, это создает в сознании ложное представление о якобы ожидающих тебя неудачах.
Утром Глущак вошел в каюту после умывания с переброшенным через плечо полотенцем и торжественно произнес:
— Возлюбленный мой Иннокентий, ты рискуешь остаться без завтрака.
Присел на свою койку и с необычайной тщательностью принялся складывать полотенце.
Иннокентий поглядел, поглядел да и спросил:
— Скажи, Анджей, а в чем смысл жизни?
— В праведности, — мгновенно отозвался Глущак, — только она научает целомудрию и рассудительности, справедливости и мужеству, а полезнее их ничего нет для людей в жизни...
— А в чем пороки нашего века?
— В высокомерии и тщеславии. Все зло на земле от них: убийство и вероломство, коварство и растление, мятеж и хищение, клятвопреступление и беззаконие... — Анджей помолчал и прибавил: — Жизнь познается опытом, но слишком часто люди уносят свой опыт в могилу, не поделившись с близкими.
— Я хотел спросить... — неуверенно проговорил Иннокентий. — Ты ответишь?
— Почему же, конечно. О чем ты желал спросить?
— Ну... О твоем опыте. Услышать историю твоей жизни. Ты никогда ничего не говорил о себе.
— Скитания по свету приучили меня к осторожности. А историю своей жизни я тебе поведаю... Хотя, зачем тебе? Ничего интересного. Ну, в двух словах: я поляк, только немцам в этом не сознавался...
Тяжелая судьба у меня. Светлых дней мало досталось... Жили мы на хуторе. Средне жили. А если по правде сказать, плохо жили, бедно, в темноте и дикости. Ну, полюбил я девушку из соседнего хутора. Ее звали Ядвига. Маленькая, хрупенькая, тихая. Две весны и два лета не решался сказать ей о своей любви. Потом собрался с духом, говорю: «Может, поженимся осенью?» Что же, — отвечает Ядвига, — если родители благословят... — Он вздохнул, зашмыгал носом. — Без времени оборвалось наше счастье... Ты не уснул еще?
— Нет, нет. Рассказывай дальше.
— Отец принудил Ядвигу выйти замуж за богатого вдовца. Она не перенесла беду, бросилась с крутого обрыва в Буг. Ну а меня через год отец определил в монастырь... Вот так, значит. Прожил я в монастыре десять лет.
В тридцать девятом пришла Красная Армия. Мы стали российскими подданными. Наш настоятель и старшие братья днями и ночами молили бога послать кару на большевиков, предавали анафеме их власть и законы. Темными ночами мы ходили по хуторам, разносили божьи молитвы и листовки. Бывало, носили мирянам и похуже того. В общем за эти деяния попал я в лагерь. Ты не спишь? Да, всякое было... Служил в войске польском... Генерал Андерс загнал нас в Африку, а там — за колючую проволоку угодил. Не выдержал — сбежал, стал американским солдатом. Ни чинов, ни капитала не нажил. Сейчас вот хочу поискать счастье за океаном...
В общем, исколесил чуть не весь божий свет. — Глущак снова глубоко вздохнул, помолчал. — А что постиг? Разве только то, что моисеевы заповеди заменил собственными. Только у него было десять, а у меня — пять. Слушай, Каргапольцев, мои заповеди и делай зарубку на своем носу. Так ведь русские говорят? — Глущак нервно зевнул, что-то пробормотал невнятное и продолжал:
— Заповедь первая. Злодеев на земле больше, чем добрых людей. Такой человек готов пожертвовать благополучием всех остальных ради достижения собственного блага.