Прощай, Германия
— Да я всё знаю и помню, — махнул пухлой ладошкой полковник и вальяжно развалился в кресле. — Я не о том…
Наступила пауза, которая несколько затянулась, полковник Самсонов явно не знал с чего начать неприятный разговор.
— Что мы с вами будем дальше делать, капитан?
— В смысле? А что со мной нужно делать?
— Как мыслите продолжать службу? Совесть позволит?
Громобоев опять незаметно хмыкнул, хотел ответить дерзостью, но сдержался.
— Я никакого преступления не совершал и вины за собой не чувствую. Совесть чиста!
Полковник слегка побагровел и по лицу пошли красные пятна. Он повысил голос:
— Значит, вины нет? И ничего предосудительного не говорил? Считаете нормальным высказываться в прессе против Политбюро, критиковать по телевидению на всю страну Генерального Секретаря ЦК КПСС? Сомневаться в правильности линии политики партии!
— У нас свобода слова…
— У вас?
— У всех нас! И у вас тоже, товарищ полковник.
— Мне она не нужна, моя свобода слова — это решения партии и правительства!
Полковник Самсонов разозлился, швырнул карандаш на документы. Он явно не испытывал желания далее общаться с нагловатым капитаном. Его рабочий стол был завален делами увольняемых офицеров, а также вновь прибывших в округ, либо убывающих из него, а тут вместо плановой работы сиди и занимайся этим бездельником.
— Ко мне тут любопытное письмо пришло, на Вас честные люди жалуются! Ветераны войны возмущаются тем, что вы вольно обращаетесь с историей, особенно с историей советского периода, предлагаете отменить статью номер шесть Конституции СССР о руководящей роли КПСС…
— Об этом сейчас многие говорят. И потом я могу принести десятки писем других ветеранов в мою поддержку.
— Стоп, хватит демагогии! Мне некогда слушать ваши бредни, товарищ капитан. Вам не место в наших рядах, пора распрощаться. Пройдите в семнадцатый кабинет, там мои подчиненные с Вами обстоятельно побеседуют…
Эдик козырнул, сказал: «слушаюсь» и вышел, тихо прикрыв тяжелую дверь, обитую дерматином тёмно-бордового цвета. Первый этап экзекуции был завершен, капитана передали с рук в руки, словно по этапу. В кабинете номер семнадцать находился незнакомый подполковник. Когда Громобоев вошёл и доложился, тот торопливо закрыл распахнутую форточку, возле которой курил и закашлялся. Экзекутор оказался очень высокого роста, примерно двух метров, сутулился и оттого был похож на виселицу, он был чрезвычайно худощав и бледен.
«Эк, вымахал, — подумал капитан, — в случае чего, если и захочешь — не достанешь до челюсти, хоть подпрыгивай…»
— Входите, капитан, садитесь, я вас внимательно слушаю! — произнёс длинный.
Эдуард пожал плечами, о чем говорить-то?
— Да мне собственно нечего сказать…
— Ну, а раз нечего сказать, то пишите рапорт об увольнении по собственному желанию, сейчас есть такая возможность тем, кто не желает служить.
— Почему не желаю? Желаю! Я и в Академию поступил…
— Гм-гм. В Академию… Тогда подайте рапорт с просьбой перевести Вас на Крайний Север, замполитом отдельного самоходно-артиллерийского дивизиона.
— Насколько я слышал, все отдельные танковые батальоны и дивизионы в Архангельской и Мурманской областях и в Карелии до конца года сокращаются?
— Извините, но другой должности у меня для Вас нет.
Громобоев удивленно вскинул брови.
— У Вас нет?
— У нас в Политуправлении округа! Для Вас в кадрах места нет, сами знаете — идет масштабное сокращение армии.
Эдик моментально взмок от напряжения, во рту пересохло.
— Можно водички?
— Пейте, — милостиво разрешил худой подполковник и принялся откровенно неприязненно рассматривать собеседника.
— Товарищ капитан, Родина наградила Вас орденами и медалями, а Вы посмели наплевать на неё, не оправдали нашего доверия.
Рука Громобоева дрогнула, вода из стакана чуть не расплескалась на пол.
— Между прочим, я их не в штабе заработал, не на паркете выслуживался, награждали за боевые заслуги. Да и вы — не Родина.
— Не знаю я Ваших заслуг, не в курсе, что Вы там делали, а бумага всё стерпит. Знаем случаи, как покупаются награды разными проходимцами…
— А вот это уже перебор, товарищ подполковник и свинство. Почему же тогда Родина Вас не наградила, раз Вы такой образцовый. Или тогда надо было поучаствовать в сорока боевых операциях: в горах, в кишлаках, на вертушке в Панджшер десантироваться, пулю схлопотать, осколок, контузии получить, тепловой удар…
— Вот только не надо спекулировать на военных заслугах и орденами прикрываться.
Эдуард резко вскочил на ноги, у него даже зашумело в голове, он сосчитал про себя до пяти, но не сумел сдержать ярость.
— Попрошу не передергивать! Я ничем не прикрывался! Но на Север в почти расформированную часть не поеду! Я и без того недавно прибыл из удалённого района с крайнего юга! Вы сами об этом только что сказали. Почему я должен уезжать к новому месту службы?
Подполковник недовольно поморщился.
— Как я понял, по-хорошему у нас ничего не получится? Значит, разговор будет долгим и примет иной оборот. Ну, ладно, приступим…
Подполковник подсунул Громобоеву пачку листов бумаги и предложил писать объяснительные по каждому кляузному письму и по каждой жалобе. Пришлось пояснять письменно, что именно говорил, когда, где, по какому поводу, в каком контексте. А также: зачем и что этими словами хотел сказать. Громобоев объяснялся примерно два часа, почиркал и порвал несколько листов, сломал от злости одну шариковую ручку.
Вскоре к этому худому и высокому присоединился второй подполковник, толстенький, с красным лицом гипертоника и с глубокими залысинами на голове. Войдя в кабинет, он сходу поинтересовался:
— Как дела, Александр Викторович?
— Работаем, Сергей Сергеевич, — ответил высокий.
— Хорошо, я у вас в кабинете посижу, почитаю объяснительные, помогу вам Александр Викторович. Может, подскажу что-то дельное, как нам удачно выйти из создавшейся ситуации.
Оба подполковника по очереди и с интересом почитали пространный текст, написанный торопливыми каракулями Эдуарда.
— Ого! Вот это да! — обрадовался лысоватый Сергей Сергеевич. — Да вы ни от чего не отказываетесь? Искренне признался, как минимум на увольнение из армии. Ты посмотри, честен, совсем не пытается врать и юлить!
— За что увольнение? За мысли?
— За вольнодумство, ревизионизм и оппортунизм, — продолжал клеймить Сергей Сергеевич. — Да тут чистой воды антисоветчина: разрешить частную собственность, допустить к производству частный бизнес, раздать землю, многопартийность, свобода прессы, парламент, свободные выборы… Да вас бы за такие речи лет пять назад…
— К счастью сейчас уже не лет пять назад!
— Вот именно, приходится с вами цацкаться, — недовольно поморщился Александр Викторович. — В последний раз по-хорошему предлагаю убыть на Север.
Громобоев на минуту задумался и вновь отрицательно покачал головой. Ему стало даже интересно, по какой именно статье политработники управления кадров хотят его уволить, с какой формулировкой, и за что именно.
Длинный подполковник собрал все бумаги в стопочку, сложил в папочку, завязал тесёмочки и произнёс:
— Беседа наша затянулась, рабочее время окончено, приходите завтра. Вы подумаете, мы подумаем, и продолжим наш разговор. Утро вечера мудренее…
Вечером Громобоев сбрасывая напряжение, пил пиво с тестем на кухне. Воссоединившиеся родственники, отхлёбывая из бокалов, неторопливо вели разговоры на политические темы: снова ругали власть, жуликов, торгашей, ни о чём не спорили, у рабочего и офицера было единство во взглядах на жизнь и внутриполитическую обстановку. Внезапно из комнаты, где беспрестанно работал телевизор, завопила тёща:
— Скорее сюда! Тут про нашего Эдика говорят! Зять, Женя! Да бегите же вы быстрее!
Эдуард и тесть поспешили на зов в дальнюю комнату. Там жена Ольга и тёща Анна Филипповна внимательно слушали общественнополитическую передачу известной журналистки, посвященной перестройке в армии. Помимо этой дамы в очках в студии сидел молодцеватый Андрей Гаранин и ещё один седой поджарый полковник, знакомый по партклубу и застольям в рюмочной.