Операция «Транзит»
— Продержимся. Я сейчас лампу загашу, чтоб никто не совался.
— А если этот накинется?
— Вот тогда я его пристрелю. С полным правом и огромным удовольствием.
Алексей положил перед собой на стол пистолет. «Наган» вернул начальнице — видно было, что она успокоилась.
Губы изменника тронула веселая улыбка.
— С чувством сказал, штабс-капитан. Верю. Повода меня кокнуть я тебе не дам, не надейся.
Бочарова заскрипела ступеньками крыльца. Звянькнула велосипедная цепь. В окно было видно, как по темной улице, вихляя, покатил странный силуэт: снизу тоненький, сверху тыквообразный.
— Сесть на табурет, лицом к стене, — приказал Алексей обозному. — Шацкая, вы за него отвечаете. Карабин держать наготове.
— Слушаюсь, господин штабс-капитан.
Теперь можно целиком сосредоточиться на Гвозде. Несколько секунд Романов рассматривал задержанного, прикидывая, как вести допрос. Председатель тоже разглядывал офицера — с насмешливым любопытством, будто какое-то невиданное насекомое.
Похоже, что товарищ председатель — крепкий орешек.
Огонек Алексей прикрутил до минимума, лампу переставил на подоконник. Если кто и заглянет через стекло, ничего не увидит, зато сам будет отлично просматриваться.
— Закурить можно? Папиросы здесь.
Гвоздев медленно показал на карман кителя.
— Нельзя. Одно движение — и… Палец у меня так и чешется — учтите. И помолчите пока что.
У Ефремова штабс-капитан спросил:
— Что вы передавали германцам?
— Не знаю я, Лёха знал. Я только шинелку держал.
Солдат хотел повернуться, но Шацкая, молодец, чуть тронула его штыком — сразу вжался в стену.
— Ты меня спроси, — предложил Гвоздь. — Лёха-покойник ни черта не знал. Жал на кнопочки по бумажке: то два раза коротко, то разок подлиннее… Я все-таки закурю.
И спокойно вынул из кармана портсигар. Понимал, что штабс-капитан в него после этих слов нипочем не выстрелит.
— Что было в сообщении?
— Сейчас вспомню. — Председатель щелкнул красивой заграничной зажигалкой. С удовольствием затянулся. — Кажется, так: «Завтра около шести утра атака через поле силами одного батальона. По флангам отвлекающий огонь». Ефремов, вы передать-то поспели?
— Нет, товарищ Гвоздь. Только начали, а тут эти…
— Эх, жалко.
Большевик досадливо махнул рукой — с папиросы посыпались искры.
— Жалко?! — Алексей задохнулся. — Зря я Бочарову не послушал. Но это еще и сейчас не поздно! Бросить папиросу! Считаю до трех: раз, два…
Гвоздев понял: это не простая угроза. И папиросу кинул на пол. Стер с лица усмешку. Заговорил серьезно:
— Убить меня хочешь? Погоди, капитан, успеешь. Да, жалко. Очень жалко. Вот их жалко, — кивнул он на Шацкую. — Девчонок этих несчастных. Ты думаешь, я немцев пытался об атаке предупредить, чтоб они дурочек бочаровских пулеметами посекли? Нет, брат. Это ты и твои начальники хотят женскую кровь пролить. А я их спасти хотел. Узнали б мои камарады про завтрашнюю атаку, доложили бы своему командованию. Тогда немцы с поля не оттянули бы силы, а наоборот, подослали бы подкрепления. В бинокли это было бы видно. И отменил бы генерал атаку, куда ему деваться? Девочки бы живы остались. Ты погляди, как она на тебя смотрит. — Гвоздев снова показал на полуобернувшуюся Шацкую. — Глазищи-то сверкают, а? Царевна-лебедь! Неужто такую под пули поведешь?
В самую уязвимую точку бил, сатана. Алексей опустил руку с пистолетом, оглянулся на Сашу — и не мог оторвать взгляда. В самом деле, казалось, будто ее глаза светятся в полутьме.
Хлопнула калитка, во дворе стало шумно. Дверь чуть не сорвалась с петель — в горницу ввалились гурьбой солдаты. Вооруженные, много. Вел их тот самый чернявый, что взял у Гвоздя листок и удалился.
Романов крикнул им, что Гвоздев арестован за измену, но никто не слушал. У штабс-капитана вырвали оружие, ударили прикладом по голове, скрутили. Отобрали карабин и у Шацкой, саму ее оттолкнули в угол.
Чернявый размахивал руками над председателем.
— Товарищ Гвоздев, вы живой? Я боялся, кокнут они вас!
— Не кокнули… Тихо ты, цигарку затопчешь.
Большевик поднял с пола папиросу, подул на еще не потухший огонек, затянулся.
— Это германский шпион! — громко повторил Алексей, воспользовавшись тишиной. — Сам признался!
— Не бреши, контра, — ответили ему. — За Гвоздя тебя убить мало.
— Они Лёху Самородова шлепнули! — жалобно воскликнул обозный Ефремов. — Наскрозь штыком проткнули! Колите их, ребята, как они Лёху!
— Господа солдаты! — Все обернулись на звенящий голос. Девушка в гимнастерке держала в руке листок. — Они сигналили врагу фонарем. Вот листок с шифровкой! Я взяла его с убитого! Сами смотрите! А дал им шифровку Гвоздев!
Романов смотрел на ударницу с изумлением. Он в спешке забыл про улику, а Саша сообразила!
Бородатый солдат вырвал у девушки бумажку.
— Эй, лампу дайте.
Несколько человек заглядывали ему через плечо. Гвоздев спокойно пустил в потолок струйку дыма.
— Что за каляки? Точки какие-то, черточки…
— Морзянка, — сказал солдат в железных очках. — Ею по рации донесения передают. И светом тоже можно.
— Этот и второй, которого убили, слали немцам сигналы. Про завтрашнее наступление. А послал их Гвоздев! — крикнула Саша. — Он сам признался, я слышала. И господин штабс-капитан тоже слышал!
— Не ври, девка. — Бородатый пренебрежительно махнул рукой. — Тебе с твоим кавалером веры нету.
— Не врет она. — Гвоздев стряхнул пепел в цветочный горшок. — Самородов с Ефремовым выполняли мое задание.
Все обернулись к нему. Стало очень тихо.
— Что зенки вылупили? Нам с вами немецкие солдаты не враги. Они такие же крестьяне и рабочие. Не по своей воле в окопах гниют. А враги наши — генералы и офицеры, кто ради своих буржуйских прибытков нас с немецкими нашими товарищами друг на дружку натравливают. Мы, большевики, порешили: пролетарской крови больше не литься. Не надо нам никакого наступления. Хотел я предупредить немецких товарищей. Пусть покажут, что их врасплох не возьмешь, что они готовы к обороне. И не будет боя. Командир дивизии сказал: если немцы из окопов не оттянутся, в атаку не пойдем. Нужна вам, товарищи, та атака?
— Не-е-е, — ответили ему двое или трое. — Пропади она пропадом. Наатаковалися…
— Кукиш генералам, а не победу! — крикнул чернявый. — Правильно я говорю, товарищи?
— Правильно! — зашумели уже все. — Хватит людей дырявить! Неча нам наступать!
— Идиоты! — Романов рванулся, сбросил с себя тех, кто держал его за плечи. — Вы наступать не станете, так немец сам на вас попрет! До Москвы дойдет, до Питера!
— Разорался, благородие. — Бородатый плюнул на пол. — Тьфу на твой Питер. И на Москву тож.
Ефремов, еще недавно такой смирный и покладистый, визгливо крикнул:
— Братцы, он идиётами ругается! Кончай его, братцы!
И первый подскочил к Романову, замахиваясь отобранным у Шацкой карабином.
С этим-то воякой Алексей управился: от штыка увернулся, обозного свалил ударом ноги в живот. Но накинулись со всех сторон, повалили на пол. Отчаянно закричала Саша — бросилась на выручку, но ее просто отшвырнули в сторону.
Оглушительно ударил выстрел. Сверху посыпались щепки.
Это председатель комитета выпалил в потолок. В руке у него дымился романовский «браунинг».
— Отставить, товарищи! Не троньте его.
Романова немедленно отпустили. Он поднялся, вытирая кровь с разбитого рта.
— Эх, штабс-капитан… — Гвоздев качал головой. — Гляжу я на тебя. Парень ты вроде неглупый. И неподлый. Что ж ты в гадкое дело впутался? Совесть у тебя есть? Неужто завтра девчонок на смерть поведешь? Да за одну эту придумку поганую Керенского Сашку надо, как собаку, убить…
Он подошел вплотную и прибавил тихо, глядя Алексею в глаза.
— Послушай моего совета. Забирай свою царевну, увози отсюда подобру-поздорову. Девушка-то золото. Как тебя защищать кинулась! Уезжай. Сгинешь ни за что. И ее погубишь.