Ваш муж мертв
– А можно мне пойти куда-нибудь в другое место? – спрашиваю я.
Надзирательница бросает на меня свирепый взгляд.
– Вам здесь что – отель «Ритц», где можно выбирать, что хочу, что не хочу? Пойдете туда, куда я сказала.
Сердце у меня бешено колотится, когда я нажимаю на кнопку возле таблички с надписью «Блок матери и ребенка». Меня впускает одна из надзирательниц и тщательно проверяет содержимое моей тележки. Бывали случаи, когда таким образом уборщики проносили наркотики.
– Можете начать с детской комнаты, – говорит она мне.
Я иду по коридору с художественным оформлением на стенах в виде домашних животных и улыбающегося солнышка. Судя по всему, это работа самих заключенных. В своей прежней жизни мне иногда доводилось посещать конкурс Кестлера – присуждение премии за художественное или литературное творчество в тюрьме.
Из комнаты справа доносится тоненький голосок:
– Мама, мама!
Внутри у меня что-то обрывается и становится невыносимой тяжестью, тянущей вниз.
Затем раздается дикий вопль:
– Мое! Мое!
Я вкатываю внутрь свою тележку. Там стоят две женщины, спорящие из-за игрушки-каталки: каждая из них яростно сжимает в руках своего ребенка, как щит.
– Мой сын первый это взял! – рычит одна.
– Значит, пора научиться делиться! – шипит другая.
В прежние времена, когда я находилась по другую сторону решетки, я вмешалась бы и предложила им пользоваться игрушкой по очереди. Однако теперь я просто стояла и смотрела, словно в оцепенении. Воспоминания перенесли меня назад в тот день, когда Зельда Дарлинг снова появилась в моей жизни…
* * *– Кстати, поздравляю с помолвкой, – сказал мне Патрик, когда мы шли вместе с ним к блоку матери и ребенка в тот день 2012 года.
Я испытывала некоторое чувство вины из-за того, что позвала его снова работать со мной в новой тюрьме, но сказала себе, что прежние чувства уже давно мертвы. В то же время очень хорошо, что он будет рядом.
В любом случае у меня все-таки кольнуло сердце, когда он упомянул мою помолвку.
– Значит, и до тебя уже дошли разговоры?
На лице Патрика появилась мягкая улыбка.
– Я не люблю сплетен, Вики. Ты же знаешь. Я просто рад, что ты счастлива. Мы ведь с тобой прошли долгий путь вместе.
Что-то дрогнуло в этот момент у меня в груди. Нет, яростно сказала я себе, это все должно оставаться в прошлом. Нужно сосредоточиться на работе. И я принялась говорить о тех нововведениях, которые планировала реализовать в блоке матери и ребенка. Пока мы занимались нашим общим делом, все было так, будто ничего между нами не изменилось.
Как бы сильно я ни любила Дэвида, он никогда не понимал мою работу – впрочем, как и я не понимала того, чем он занимался. В то же время мир Патрика был сконцентрирован вокруг тюремной жизни, и, что не менее важно, ему это нравилось. Он понимал «соль» этого всего – ужаса и преодоления, ответственности и опасности, приходящих вместе с властью. В прошлом месяце одна женщина угрожала облить другую кипятком во время дежурства на кухне. В тот момент я оказалась неподалеку, и мне удалось убедить ее не делать этого.
Спустя некоторое время я поймала одного надзирателя на том, что он издевался над заключенной, которая не получала писем со времени своего поступления в тюрьму:
– Что, детки совсем о тебе забыли? Ну и неудивительно – после всего того, что ты натворила.
Не в первый раз этот надзиратель позволял себе издевательские замечания в отношении заключенных. Я немедленно его уволила. К счастью, было много других сотрудников, выполнявших работу на совесть, – таких, как мои давние подруги Джеки и Фрэнсис, которые как-то раз спасли одну из заключенных, перерезав веревку на ее шее. И, конечно же, тут был Патрик.
Мой друг все понимал, тогда как Дэвид – казалось бы, восхищавшийся моей работой, – зачастую раздражался, когда мой график не вписывался в нашу социальную жизнь.
– А ты не можешь это просто отменить? – спросил Дэвид, когда я объяснила, что не смогу пойти с ним на встречу с его дочерью Николь во вторник из-за назначенного на этот день совещания. Он был очень недоволен, когда я ответила, что нет, это невозможно.
Когда Дэвид наконец познакомил меня со своей дочерью, я увидела избалованную надутую девчонку, которая с грубой бесцеремонностью высказывала претензии по поводу «Мини», подаренной ей отцом на восемнадцатилетие.
– Я хотела серебристую, – надула она губы. – А не черную.
– Ты мне говорила наоборот, – заметил Дэвид, словно его все это лишь забавляло.
– Я передумала.
За все время ужина Николь не удостоила меня даже взглядом.
– Она просто ревнует, – невозмутимо сказал мне потом Дэвид, будто это было в порядке вещей. – Это отцовско-дочерние отношения. Ей никогда не нравились мои подруги.
Очевидно, как и личной помощнице Дэвида, Тане, которая всегда разговаривала со мной ледяным тоном, когда я звонила. Может, она, как и все остальные, недоумевала, что он нашел во мне – рыжей начальнице тюрьмы, далеко не такой стильной красотке, как прежние девушки Дэвида. Я помнила шикарное кремовое льняное платье, которое обнаружила к глубине шкафа Дэвида, когда переехала к нему в лондонскую квартиру. Очевидно, его оставила там кто-то из его бывших.
Мы с Патриком должны были посетить новую «сложную» заключенную. Я знала ее еще с 2008 года. Это она дралась когда-то из-за игрушки с Сэм Тэйлор – девушкой, которую мне никогда не удастся забыть. Как и у бедной Сэм, у нее тоже забрали ребенка несколько месяцев спустя, и она обвиняла в этом меня, хотя это были всего лишь правила, которые мне приходилось выполнять. Я пыталась помочь ей, убеждая походить к психологу, но она отказывалась и выплескивала наружу свою душевную боль, то и дело набрасываясь на всех вокруг и обвиняя меня в том, что я решила ее гнобить. Это была, конечно, неправда, но мне пришлось отправить ее в одиночную камеру за нападение на другую женщину. Мне не хотелось этого делать, однако на такой работе прежде всего необходимо следовать справедливости.
Теперь она вернулась – и не менее озлобленной, чем прежде. В довершение всего, недавно она проникла в блок матери и ребенка под видом назначенной на дежурство уборщицы.
– Я просто хотела побаюкать детишек! – заявила она обнаружившим ее надзирателям, а потом укусила одного из них, когда те попытались вывести ее оттуда.
В наказание за это ее перевели в одиночную камеру, и ей были временно запрещены посещения.
– Только представь, каково это – никогда больше не увидеть своего ребенка, – сказала я Патрику, когда мы вместе шли на встречу с этой женщиной. Потом я осеклась и в смятении посмотрела на него, поняв, какую ужасную оплошность допустила.
– Все в порядке. – Патрик прикусил губу. – Я уже начинаю с этим смиряться – в большей степени, чем тогда, когда мы раньше работали вместе. Время лечит. Конечно, ничто не забывается, но можно в конце концов научиться жить с этим.
Мы подошли к пропускному пункту в крыло А, и разговор пришлось прекратить. Дежуривший на входе охранник серьезно на нас посмотрел.
– Вам стоило бы взять с собой кого-нибудь из надзирателей. Она сегодня весь день буянила.
– Думаю, мы сами справимся, – уверенно ответила я. Что обо мне будут говорить подчиненные, если узнают, что я не способна решать проблемы без грубой силы?
Когда мы с Патриком шли к камере, в коридорах было множество женщин. Некоторые из них обращались ко мне с просьбами:
– Губернатор! Мне нужно с вами поговорить. Моего ребенка хотят усыновить приемные родители, хотя моя мама говорит, что готова взять его к себе. Вы можете мне помочь?
– Губернатор! Моим детям не разрешают навещать меня, потому что я якобы опасная. Да если так пойдет, они ведь, черт возьми, уже и не узнают меня, когда я выйду.
– Губернатор…
Мы постучали в дверь камеры – скорее просто из вежливости, чем из каких-то других соображений. Потом я отперла замок. Зельда сидела на узкой кровати, ее длинные волосы были грязными и спутанными. А ее руки оказались исцарапанными – вероятно, ею самой.