Слепая зона

Что тебе. Блин. Элина. Нужно?!
Музыка грохочет, сердце так и колотится. Егор предлагает потанцевать.
Я вновь делаю глоток и смываю горечь на языке игристым.
 
Глава 10
 
Платон
Отец набирает почти сразу, как отъехал. Я выключаю музыку, врубаю громкую связь, и первое, что слышу:
– Я счастлив.
Усмехаюсь.
– Пожалуйста. Агаев торопился и лажал раз за разом.
  
– Бедняга. – Отец явно накатил и чувствует себя превосходно. – Пилоты обычно не допускают детских ошибок. Видно, нервы по-прежнему шалят на больших оборотах.
– На ралли ему кабздец в этом году.
В прошлом сезоне я был вынужден сойти с трассы – сжег тормоза. В этот раз мы почти с нуля выстроили машину: мощный движок, легкая, управляется на изи. Поглаживаю руль Акуленыша, чтобы не ревновала, и ухожу на обгон.
Бодро сигналят – узнали.
Здороваюсь аварийкой, переключаюсь на последнюю передачу и выжимаю газ. Улетаю вперед. Линии расплываются, ночная трасса пуста, до города далеко.
– Ты чего так рано уехал? Вообще-то народ не понял. Все ждали, что ты как минимум тост скажешь.
– Егор скажет, он это лучше умеет.
– И все же нехорошо. Ты к матери, что ли? – бросает отец насмешливо.
О, опять этот тон. Здравствуйте, папе снова дерзкие семнадцать.
– Мальчишка, так и просидишь у ее юбки всю жизнь. Она меня также пыталась под каблук загнать. Простыни гребаные строчила, шантажировала. Тебе теперь написывает? А знаешь что?..
– Ага, знаю, до завтра. – Сбрасываю вызов.
Гашу нахлынувшее раздражение. Не буду я заканчивать день ссорой, хотя подмывает. То, что ты нашел телку моложе и протащил мать через грязный развод, не значит, что я тоже должен на нее забить. Делаю музыку громче и выжимаю газ.
Когда в садике спрашивают, кого больше любишь, маму или папу, – чувствуешь себя предателем. Пытаешься выкрутиться, называя обоих, что всех крайне умиляет. Когда тебе за двадцать, никто больше не умиляется и всем плевать, кого ты там любишь. Тебе говорят прямо: «Ты должен прекратить общение со вторым родителем, потому что с сегодняшнего дня он стремный».
Я провожу рукой по губам, стирая вкус Юляшки. Дурная девка, впрочем, давно ставшая хорошей приметой. Уж не знаю, как у нее так выходит, но Юляша – как тот осьминог Пауль, что предсказывал победы футбольных команд. Вот только наш оракул всегда тянется к победителям ралли. Сегодняшний ее порыв лишний раз подтвердил, что кубок мы возьмем. И спонсоров, которые так нужны будут Егору на летних соревах.
Неудивительно, что Агаев из машины не вышел.
Хотя какая-то часть меня Тимофею сочувствует. В том году я тоже был обескуражен, когда Юлька приехала со мной, а ночь перед заездом провела с ним. Словно почуяла девка, что сгорят тормоза. Во сне они ей, что ли, приснились? Течет на победителей – такая вот суперсила.
Кровь кипит, асфальт ровный, я сосредотачиваюсь на дороге. Сначала замедляется сердечный ритм, за ним – и весь мир. Не чувствую ничего, лишь предел машины, который становится моим собственным пределом. Есть лишь дорога и понимание, на что способен.
Тело работает на рефлексах, в такие секунды хорошо думается.
Завтрашний день забит работой. Раньше встать не получится, уже ощущаю: силы подводят. Новый руль так и не опробовал, засада.
До выходных долго. Свалить бы на целый день из научного центра, но у Москвы точно есть журнал, куда она прилежно проставляет энки за пропуски. Ходит, высматривает, что-то постоянно себе в телефон записывает.
А может, и не себе, может, доносы сразу строчит. Не разберешь, что означают ее эти закатывания глаз. Один раз уже нажаловалась. Правда, демонстративно, не в крысу. Но не исключено, что это какой-то хитрый план. Мы мужики простые – можем и не просечь.
Мысленный поток уходит куда-то не в то русло, тепло разливается по телу, в паху печет. Вовремя. Аж в горле пересыхает, я беру бутылку воды и жадно пью.
Одинцова явно кайфанула на заезде. Ну нельзя так притворяться! Сжимаю зубы и загоняю стрелку на желтые обороты.
Скакала, кричала, победе радовалась и ничего в свой гребаный айфончик не писала. Вообще о нем позабыла. Так-то.
Она будто от души веселилась, словно умеет это и любит.
Такая же была, когда днем Агаева сделали. Счастливая?
Сомнительно. Ухожу на обгон, завершаю, сбавляю скорость – впереди камеры. Дороги в своем городе я знаю наизусть.
Улыбка у нее красивая. Обычно – ласково-саркастичная, аж передергивает от зашкаливающего ехидства, а сегодня Москва была простой и жизнерадостной, и оттого какой-то подкупающей, что ли. Хотелось подойти и поцеловать дерзкие губы. И кто бы мне помешал?
Смазать бы вкус Юляшки-оракула новым, сто процентов ядовитым, да и по хрену. Перспектива провоцирует вцепиться в руль крепче и чуть поерзать. Черт, этого еще не хватало. Я хочу Москву. Сейчас.
Сотовый тогда завибрировал вовремя, я с трудом остановился, а то начальство бы завтра вздернуло. Но искру восхищения в ироничных глазах зажечь было приятно.
Как дурак улыбаюсь самому себе, пока мчу. Качаю головой, дергаю ручник, вписываясь в поворот. Сбрасываю скорость на въезде в город и вливаюсь в поток.
Может, Москва и не такая сука, как предыдущие, которых нам присылали?
Значит, завершил я заезд на кольце, выхожу из тачки, а Элина стоит и разглядывает. Аж светится. Юбка забавная у нее, пацаны оценили – заметил, как пялились. Да и сам я таких нарядов не видел, но понятно, что столица – там чего только нет. На другой бы смотрелась как клоунский костюм, а этой даме идет. Глаз цепляет.
Картинки сменяют друг друга, адреналин кипятит кровь. Выровнявшийся сердечный ритм снова частит.
Мысли бегут дальше. Поздно уже, я устал и не глушу их, лишь снова вытираю Юляшкин поцелуй, потому что если откровенно, то обидно было осенью капец как. Подруга демонстративно бросила, с трассы сошли. Не машина, а дрова – ожидаемо, что не победили, но доехать я планировал.
Обида – она такая, на сердце камнем лежит. Юляша, может, и приложение к кубку, но восемь месяцев мы с ней весело трахались, и хорошо было. Думал так, пока в койку к врагу не прыгнула. Недоумение, раздражение, жажда доказать что-то.
Но отболело, забыл. Жизнь показала, что отболеть может все что угодно, кроме жажды скорости и победы.
Когда я Москву увидел, сам себе слово дал, что не проиграю. Агаев ее оскорбил, а такого мы не позволяем. Пусть Одинцова и незваная гостья в нашем городе и моем проекте, но гостья она – наша. И обижать можем тоже только мы.
Гашу смешок.
С трудом найдя свободное место на парковке во дворе, я поднимаюсь на нужный этаж. Звоню в дверь, потом открываю своим ключом.
– Рада, что тебе так весело! Прекрасный день!
Осознав, что и правда продолжаю неадекватно лыбиться, тру лицо, стирая с него следы радости и адреналинового куража.
На диване смятые одеяло и подушка. На столе – портрет Федора. Рядом свечки и иконы, аптечка, стакан воды и всюду кучи смятых салфеток. Воздух тяжелый. Мрачно. Мать опять весь день проревела.
– Привет, мам. Я тут кое-что купил. – Поднимаю пакет.
Хочу наклониться и клюнуть ее в щеку, но она резко отходит и сразу убегает в ванную. Включает воду на максимум, словно поток способен заглушить рыдания.
Черт.
Беспомощность ледяными щупальцами вдоль позвоночника тут же, вкупе с чувством вины. Я ерошу волосы на затылке и несколько секунд просто стою. Потом разуваюсь и прохожу в комнату. Достаю из пакета продукты, открываю окно на проветривание. Проверяю таблетки, которые пьет мама. В этот раз, надеюсь, не перебрала. В позапрошлом году было жутко, когда будил, а она не просыпалась.
  
– Слушай, я купил твой любимый ликер. Помянем? У тебя лед есть? – стараюсь говорить весело и громко.
После смерти Федора мать совсем замкнулась, отдалилась от друзей и подруг, уволилась с работы. Сидит в четырех стенах, смотрит турецкие сериалы и с ума сходит. Но началось все с развода.