Убиться веником, ваше высочество!
– Луиза, посмотри! Это отребье! Как они посмели выгнать уличных девок сюда, ко мне?
– Покровительница вам уши… надерет, – откликнулась уже знакомая мне женщина – та самая, которая испросила благословение с горшком в руке. – Ваша светлость, стояли бы вы тихо!
– Они заставили меня надеть вот это! – завопила девица так, что на нее стали оборачиваться. – Обноски какой-то прислуги!
– Стойте же смирно! – одергивала служанка свою истеричную госпожу, а я обратила внимание, что и правда – мы все здесь были очень и очень похожи.
Если не всматриваться, конечно, но – да, как матрешки, мал мала меньше, одинаково одеты, смахивает на опознание, и будет здорово, если тот, кто должен среди нас узнать преступницу, не ошибется. Впрочем, чушь, в эти времена изобличали намного проще – либо под пытками, либо как повезет.
– Ваша светлость! Его высокопреосвященство! – в ужасе заорала служанка, и крикливая аристократочка замолчала. Зато я – стоя у стены, потому что меня вытолкали и сразу обо мне благополучно забыли – услышала другой любопытный разговор.
– Что тут делает маркиза де Фрели? – хохотнул стражник. – Ее отец приближен к трону.
– Ему вчера отрубили голову, Банмаро, – отозвался другой. – Слишком близко подошел, дышал в затылок, его величеству сие не понравилось. Ну, по крайней мере, никто не скажет, что его высочеству подсунули безродную девку.
Самой безродной здесь была я. Монашки выстроили женщин в ряд – маркиза де Фрели начала визжать, и я убедилась, что благочестивая мать не делает разницы между нищенкой и дворянкой: по физиономии маркизе прилетело точно так же, как и мне, я порадовалась равноправию хотя бы в этом. Монахи толпились в углу двора, стражники подпирали стены. Я оказалась предоставлена сама себе, потому что еще не настолько спятила, чтобы добровольно лезть в тот рядок из обреченных на нечто, мне не понятное.
Двадцать три… двадцать четыре женщины, я двадцать пятая, и меня, может, никто не хватится. Монахи забурлили, выпустили из плена невысокого полненького дедульку в ярко-красном одеянии, и он не торопясь пошел вдоль строя женщин, сопровождаемый монахами. Несмотря на целибат, сверкающие тонзурами монахи осматривали женщин весьма плотоядно.
Благочестивая мать что-то подобострастно говорила кардиналу – ведь это кардинал, подумала я. Его высокопреосвященство лениво кивал и делал руками неразборчивые пассы – их прекрасно интерпретировали монахи, выдергивали женщин из ряда и передавали монашкам. Я понадеялась, что пленниц отпускают, а не сжигают как ведьм – все может быть.
– А ты что? – раздалось над моим ухом, и я вздрогнула и подняла голову. Стражник – как я могла судить по его алой перевязи, «гвардеец кардинала» – смотрел на меня, скривив губы, и словно решал, что со мной делать.
Я раскорячилась в книксене. Требования этикета, таковы они здесь были или нет, дали мне пару секунд на обдумывание.
Мое платье отличалось от одежды остальных женщин – было гораздо проще, и стражник не мог определиться, выкинуть меня в коридор монастыря или пинком отправить в ряд. В пользу того, что мне нечего делать на смотре, говорили мой рост и то, что я никак не тянула на девицу на выданье, несмотря на мои девятнадцать лет. Я еще раз присела.
– Добрый господин, меня прислали убираться, – пискнула я, вспомнив, что мне собирался вчера поручить брат Луи.
– Ну так убирайся, – проворчал стражник. Я с готовностью дернулась в сторону темного провала двери, стражник схватил меня за шиворот и переставил обратно. – Не при его высокопреосвященстве, дурочка! – беззлобно прикрикнул он.
За спиной стражника чах кустик. Растение было обречено в любом случае, поэтому я подошла и стала обламывать прутики. Какие-то оказались совсем сухими, какие-то еще цеплялись за жизнь, и я их пощадила. Веничек вышел у меня лысоват, но для демонстрации намерений хватит; когда я уже сжимала в руке штук пятнадцать прутиков, карающая длань до меня дотянулась.
– Ах вот она! – каркнула благочестивая мать, и меня вместе с прутиками проволокли за шкирку по всему дворику и воткнули на свободное место в ряду. Надо сказать, ряды поредели… не больше двенадцати женщин, и Этьена тут, а вот Изабо уже на свободе. – Стой здесь, шелудивая, да глаза держи долу, ну!
Жаль, что я не успела полностью отыграть блаженную дурочку перед его высокопреосвященством – благочестивая мать дала мне подзатыльник, чтобы не смела пялиться на кардинала. Я пыталась собрать в пересохшем рту слюну и нарочно дергалась, как в нервном тике, умышленно пару раз задела маркизу, но при кардинале орать она, к моему великому сожалению, не осмелилась.
– Вот эта, – услышала я и рассмотрела пыльную сутану. – Ее зовут Эдме, святейший отец.
– Эдме? – протянул кардинал. На шее у него висел меняющий цвет камень-шарик – такой же, только гораздо меньше, показывал мне брат Луи. – Эдмонда. И это все? А ну-ка выйди.
Проклиная все на свете, я выступила вперед. Слюна не набралась, поэтому я просто идиотски заулыбалась, зажмурившись, благо солнце светило мне прямо в глаза. Что всем не дает покоя мое имя?
– Очень похожа, святейший из святейших, – продолжал брат Луи, – но милостью Покровительницы умом слаба. Что это у тебя, Эдме?
– Веничек, – честно ответила я нарочито детским голоском. Нет, переигрываю, но и они тут не светила психиатрии.
– Веночек? – переспросил брат Луи и, сложив почтительно руки, обратился к кардиналу: – Видите, святейший отец? Но выгонять ее из стен обители немилосердно, я приказал ее к сестре Клотильде отправить. А она, глупая, сюда пришла со всеми.
Пользуясь тем, что мне после этих слов простили бы что угодно, я с гримасой покосилась на благочестивую мать. Выкуси, мол, и выведи меня с этого отбора черт поймешь чьих невест. Брат Луи опять повернулся ко мне.
– Ну иди, иди, дщерь небесная, иди, – повторял он, пока я на негнущихся ногах не покинула ряд. Кардинал и монахи пошли дальше, благочестивая мать мстительно толкнула меня в спину, и хотя первым желанием было ответно приласкать ее веником, я поборола в себе порыв и побрела, поднимая веточками клубы пыли.
Солнце поднималось в зенит, светило ярко, но не пекло – стояла поздняя весна или раннее лето. Двор был сух, даже несколько выжжен, от вчерашнего дождя и обманчивой свежести не осталось следа, смердело подсохшее дерьмо, щекотало нос и давило горло.
Моей целью была калиточка. Куда бы она ни вела, мне нужно было уйти, я хотела пить и есть, и еще… Эдме все-таки что-то пила и ела, и мне требовалось найти укромный уголок. Что-то подсказывало, что официальное положение уличной дурочки не спасет меня от порки, если я оскверню священные стены. А я могу здесь неплохо устроиться – благочестивая мать будет меня лупить, но со временем я научусь уворачиваться. Монастырь – это кров и пища, и возможность прожить еще лет сорок пять. Не мечта, разумеется, но альтернативы ведь нет.
За моей спиной древние стены содрогнулись от воплей маркизы де Фрели, и как мне ни хотелось обернуться, я сдержалась. Калиточка привела меня в маленький дворик – стены без окон, чудный садик в цвету, две скамеечки, отполированные тысячами монашеских… роб, и одна-единственная дверца, сделанная, судя по размеру, для кошки, но я пролезу, потому что присесть среди магнолий и роз – обречь себя на неизвестные испытания, которые еще непонятно, переживу ли.
Сжимая свой веничек, я протиснулась в дверцу. Пахнуло кислятиной и сыростью, капала вода, на усыпанном крошевом полу источала миазмы дохлая крыса. Потолки были высокими, я смогла выпрямиться. Пристроив веник на невысокую бочку, я зашла за прогнившие ящики и с облегчением сделала то, зачем пришла. Увы, ничего, что напоминало бы туалетную бумагу, но – чувство стыда накрыло с головой – повезло, что в этот раз можно было обойтись без нее.
В том, что нижнего белья и в помине нет, есть преимущества.
Я выбралась, оправляя одежду, и замерла. Заблудиться я не могла, вот бочка, вон крыса, вон дверца, которую я предусмотрительно прикрыла, но где веничек? Не то чтобы он важнее всего, но кому он кроме меня нужен?