Алоха из ада (ЛП)

Я соскальзываю ещё на один уровень и шлёпаюсь на землю. Хотя бы я больше никуда не двигаюсь. Лежу на полу и дышу. Сердце бешено колотится. Я знаю, что меня окружают души, но они не обращают на меня никакого внимания. Они привыкли к тому, что по этому говномёту скатываются неудачники.
Ангел охвачен благоговейным страхом от того, где мы находимся, и злится из-за того, что застрял внутри меня. Он никогда по-настоящему не верил, что я заведу нас так далеко. Абсолютная конечная остановка.
Добро пожаловать в Тартар.
Я провалился сквозь то, что казалось целой милей крови, но, когда поднялся на ноги, на мне нет ни капли, и моя одежда сухая.
Здесь холодно и тускло, словно рассвет, который никак не может решить, чем он хочет быть. Тьмой. Светом. Или какой-то странной длиной волны, которая одновременно противоположна каждому из этих состояний. Стены и пол из унылого серого металла. Над головой поблёскивают цепи транспортёра. На крюках за лодыжки подвешены души. Их увозят, но отсюда я не вижу, куда именно. Если бы мы были на земле, то я бы поклялся, что нахожусь в оживлённом промышленном морозильнике.
Место плечом к плечу забито дважды мёртвыми адовцами, душами людей и Таящихся. Я даже вижу рассеянных в толпе Кисси. Это похоже на странный исход, застывший незадолго до того, как начаться. Если не считать конвейера наверху и отдалённого шипения и грохота машин, здесь почти тихо, будто десятки тысяч мертвецов вокруг меня и тысячи в смежных шкафчиках так глубоко погрузились в свои страдания, что не могут даже заметить друг друга.
Я не думал, что вид Тартара так сильно заденет меня за живое. Я всегда представлял себе, что это будет ад, возведённый в абсолют. Пытки, хаос и жестокость в планетарном масштабе. Горы содранной плоти. Моря совершенной ярости. Но всё ещё хуже. Тартар — это унылое сокрушительное отчаяние. Может, Небеса и не были тем местом, куда ты направлялся, но теперь даже ад — давно минувшее далёкое воспоминание. Данте ошибся, когда разместил табличку «Оставь надежду, всяк сюда входящий» на входе в ад. Вот где умирает всякая надежда, даже для монстров.
Я здесь всего несколько минут, и это место начинает ломать меня, как и своих постоянных обитателей. Я думаю о Кэнди, но мне уже трудно вспомнить её лицо. Я могу смутно представить очертания её тела, но не её голос, или какова она на ощупь. Когда я пытаюсь вспомнить наш номер в гостинице, он воспринимается таким же унылым и мёртвым, как и это место. Что я делаю, сближаясь с ней? Даже если предположить, что я выберусь отсюда, хочу ли я втягивать её в такую жизнь? Взгляни, что случилось с Элис. Взгляни, где я теперь. Я здесь всего десять минут, а уже скучаю по аду.
Кэнди — большая девочка и может сама делать свой выбор, но что, если она сделает неправильный выбор? Придётся ли мне снова проделывать это через год, когда кто-нибудь убьёт её и похитит её душу?
Ангел в моей голове плохо справляется со всем этим. Полное дерьмо. Мне не принесло радости нахождение в заложниках, когда он взял верх, пока я болел зомби-худу. Мне хватило его режима мальчика из церковного хора, так что теперь он может плестись в хвосте, пока я придумываю способ выбраться отсюда.
То, что на расстоянии выглядит как туман, изменяется и разделяется. Это пар, выходящий из огромной старомодной открытой печи под гигантским котлом с трубопроводами наверху. Как сцена из «Метрополиса» [268]: безучастные, но эффективные рабочие снимают души с цепей транспортёра и швыряют их в огонь. Те, кто не поджаривает дважды мёртвых, регулируют чугунные клапаны и огромные рычаги. Они проверяют датчики и отводят ураганы пара, поддерживая стабильное давление.
Я проталкиваюсь сквозь толпу. Это как идти по пшеничному полю. Они настолько бестелесны, что я едва чувствую духов вокруг себя. Морозильник тянется на мили во всех направлениях. Я мог бы бродить здесь годами, так и не увидев ни единого знакомого лица.
 
— Генерал Семиаза! — кричу я.
Головы медленно поворачиваются в мою сторону. Это движение расходится рябью, словно я бросил камень в пруд мёртвых. Давно здесь никто ни на что не обращал внимания.
— Генерал Семиаза!
Ничего. Я роюсь в кармане и достаю зажигалку Мейсона. Зажигаю её и держу высоко, словно надеясь услышать на бис «Свободную птицу» [269]. Комната наполняется светом. Тысячи душ, годами не издававшие ни звука, внезапно пытаются говорить. Это похоже на ветер с дальней стороны холма. Некоторые души бросаются ко мне и падают на колени, молитвенно подняв руки. Они считают меня Иисусом на Страшном суде, сошедшим, чтобы спасти их. Извините, но вряд ли любой из вас находится в верхней части списка на Вознесение.
— Семиаза!
Кто-то кричит мне в ответ. Голос сначала слабый, но становится громче по мере того, как толпа расступается, пропуская кого-то, пробивающегося сквозь неё. Я мало что могу сказать о нём, кроме того, что на нём грязные ошмётки адовской офицерской формы. Я направляюсь к нему с зажигалкой над головой.
Нам требуется около двадцати минут, чтобы встретиться посередине.
— Генерал Семиаза?
Он колеблется, не уверенный, стоит ли ему признавать это.
— Да, — отвечает он.
— Я здесь, чтобы вытащить тебя отсюда.
— Ты? И зачем бы Отцу посылать ангела за мной, одним из своих самых идейных предателей?
— Бог бы не прислал тебе пиццу даже на твой день рождения. И я не ангел. Я — Сэндмен Слим.
Семиаза худощав, но двигается изящно, как будто был создан для того, чтобы всегда быть в движении. Его лицо почти так же изуродовано шрамами, как и моё. Когда он улыбается, половина лица неподвижна.
— Ещё один? Я повстречал здесь внизу сотню Сэндменов Слимов. Ты впечатляешь не больше, чем любой из них. На самом деле меньше, в этих грязных лохмотьях. Кроме того, Сэндмен Слим — смертный. Ты же адовец.
— Нет. Не адовец. Это он, — звучит ещё один голос.
Я закрываю зажигалку и оборачиваюсь. Толпа вздыхает и стонет, когда свет исчезает.
Это Маммона.
— Нравится моё лицо, да?
Там, где должно быть его лицо, — сплошное жаркое из свинины с кровью.
— Привет, генерал. Как шея?
Семиаза смотрит на меня, но говорит с Маммоной.
— Это тот, кто разделал тебя?
Маммона кивает.
— Боюсь, да.
Я протягиваю Семиазе руку.
— Пожмите мне руку, генерал.
Он смотрит на меня так, как будто это последнее, чего ему хочется сделать.
— Я не прошу тебя быть соседом по комнате, но я проделал долгий путь, чтобы повидаться с тобой. Это меньшее, что ты мог бы сделать.
Он медленно поднимает руку и кладёт её в мою. Она обладает весом и массой. Я могу ощущать её.
— Маммона сказал правду. Они засунули тебя сюда живьём.
— И они с огромной радостью наблюдали, как я ухожу.
— Мне знакомо это чувство.
Мы оба смотрим на Маммону, который смотрит в свою очередь на нас.
— Ходят слухи, что ты не фанат Мейсона Фаима. Как ты смотришь на то, чтобы вернуть свои легионы и получить шанс остановить войну Мейсона на уничтожение твоего мира?
Он выпрямляется и расправляет плечи.
— Наша война с Небесами была справедливой. Она была за благородное дело освобождения ангелов от нашего рабского существования. Война Мейсона Фаима — чистое тщеславие. Он использовал его и страх, чтобы собрать присоединившихся к нему генералов. Я не хочу в этом участвовать и верю, что другие генералы согласны со мной, но слишком напуганы, чтобы сказать об этом. Как видишь по моему положению, публичное несогласие обходится дорогой ценой.
— То есть, ты бы хотел остановить его.
— Очень даже.
— Отлично. Тогда давай вытащим тебя отсюда.
Я не осознавал, как сильно сосредоточился на Семиазе, пока не закончил разговор. Разговаривать с другим созданием здесь внизу — это как быть затянутым в необыкновенный водоворот света. Когда я оглядываюсь по сторонам, мы окружены душами. Я узнаю многих из них. Большинство в передних рядах — это убитые мной военнослужащие мужчины и женщины. Здесь Азазель, мой старый хозяин, адовец, сделавший из меня убийцу. Вельзевул. Амон. Мархосиас. Валефор. С дюжину других. Есть адские нувориши в призрачных мехах и украшениях. За ними — ряды и ряды других душ адовцев и людей. Больше сотни. Я никогда прежде не видел их в одном месте. Я понятия не имел, что убил так много здесь внизу. Они напирают со всех сторон, пытаясь раздавить меня. Но Тартар превратил их в лишённых субстанции пустых духов. Тени на стеклянных панелях. Я на секунду являю гладиус, и они отступают, оставляя вокруг меня ничейную землю.