Батько. Гуляй-Поле (СИ)

И тут у меня как щелкнуло внутри — все стало на свои места. Станция Пологи, весна 1917-го, встречает Савва Махно, а я, стало быть, смотрю на мир глазами его младшего брата Нестора.
— Гей, шо невеселый? — встряхнул меня Савва. — Все добре! Царя скинули, тебе з каторги выпустили, зараз заживемо!
Брат потащил меня за собой, отмахиваясь от тянувшихся со всех сторон лошадиных морд и расталкивая непроворных обывателей. Добрался до телеги, запряженной гнедым коньком, ловко закинул в нее мой чемодан, взобрался на облучок и махнул рукой:
  
— Чого ждешь? Сидай!
Я залез в телегу, Савва тряхнул вожжами. Уже на выезде с площади нас обогнала пароконная повозка, возчик щеголял полукомбинезоном и шляпой с перышком.
— Это кто?
— Ти шо? Це ж немец, с колонии! Бачишь, тачанка с ресорой! — в речи Саввы сквозанула очевидная зависть.
И точно, кучер, повозка, люди и багаж в ней, даже кони выглядели несколько иначе — вроде те же костюмы и сюртуки, та же упряжь, но все подороже и ухоженней. Мягко прошелестев мимо, тачанка оставила нас чихать от пыли.
За полчаса неспешной дороги Савва успел рассказать мне все домашние новости, я в ответ поведал о жизни и быте в Бутырках, и мы понемногу замолкли.
Мимо тянулась бесконечная ровная степь — никаких лесополос, только редкие деревца. Разве что пересекли тянувшуюся слева балку с небольшим ручьем.
Я лежал в тряской телеге и размышлял над особенностями сна — если бы не муть как от близорукости, можно рассмотреть все в деталях, но и так видно, что одежда у людей разная, поклажа разная, лошади разные, вообще ничего одинакового нет! А к примеру, в тех же самых «Неуловимых» у всех офицеров мундиры из одинаковой ткани, одинакового срока носки, одинаково чистенькие и отглаженные. В кино-то понятно — получили бюджет, закупили материалец оптом, пошили костюмы, а в жизни так не бывает. Даже уставная одежда, которая вроде бы должна быть полностью одинакова, всегда отличается. Темнее, светлее, чуть другого тона, перешита, потерта и так далее. Всегда веселился, когда на реконструкторов глядел — изображают, скажем, 41-й год, все до последней мелочи аутентично, пошились идеально, но не дай бог испачкать дорогущие обновки. Не говоря уж про общую сытость организмов, с трудом влезающих в галифе и гимнастерки.
А тут все разное, как в настоящей жизни. Есть немцы, есть селяне, есть вообще рвань. И ее скоро будет все больше и больше — война, за ней гражданская, за ней разруха…
Невеселые времена во сне надвигаются.
Стал вспоминать, чем Нестор в реале-то занимался в 1917 году — коммуны создавал хлеборобские, «Черную гвардию», чтобы с корниловским мятежом бороться, Советы устанавливал, с Украинской народной республикой бодался… Вот ведь поворот — человек вышел из тюрьмы, гол и бос, а через год-полтора водил армию тысяч в восемьдесят штыков и сабель. Как так? И помнят его до сих пор!
Значит, верно угадал, куда новую жизнь налаживать, хоть и по анархическому разумению, иначе хрен бы за ним народ пошел. Но большевики подписали в Бресте похабный мир с немцами и все полетело в сраное говнище — сперва австро-немецкая оккупация, потом война всех против всех на три года. Вот интересно, а что бы я мог сделать на месте Махно?
Союз бедных хлеборобов — по сути, профсоюз, можно было усилить. Во! С немцами-колонистами отношения наладить! Ведь как раз на них оккупанты и опирались, а всякие революционеры пытались раскулачить. Интересно могло бы получится…
Савва присвистнул и хлестнул лошадь вожжами:
— Майже приихали!
Я приподнялся — впереди широко раскинулся городок, уже виднелись беленые хатки, на ближних лугах паслись коровы, угольным дымком тянуло от чугунолитейного заводика Кернера и предприятий поменьше, шумели вдоль русла Гайчура деревья… Теплая волна поднималась в груди, как и должно при встрече с родиной после долгой отлучки.
Забавный щенок выбежал из-за первого же плетня и принялся по-взрослому гавкать на телегу с лошадью. Ну, это он, наверное, думал, что по взрослому — скалил зубки, топорщил мягенькую черную шерстку на загривке и вообще был необычайно грозен, до того момента, как наглотался пыли и сел на задницу у ворот, смешно отфыркиваясь.
У крытой железом хаты укладывал мешки в телегу сивый мужик изрядного роста, проводивший нас настороженным взглядом из-под лакового козырька картуза.
— Это кто, Лука Гречаный, что ли?
— Вин тепер Лука Карпыч, хай вин сказыться! — цыкнул зубом Савва.
— А что так?
— Куркулем став. Дви хаты, чотыри корови, три коня и мельницу в аренду взяв, всех обклав, вси йому довжни.
— Это когда он успел?
— Та як прийшов пораненый в чотырнацатом роци.
Однако! Если Лука так поднялся за три года, то сколько он лихвы с односельчан драл? Но расчеты мои прервал шедший навстречу взвод солдат, бодро голосивший непонятную на слух песню — не русскую, не украинскую, но очевидно славянскую. И одеты необычно — форма русская, а вот вместо фуражек или папах странные широкие пилотки.
— Сербы, — объяснил Савва, не дожидаясь вопроса, — з австрийских вийск у полон взяли, дви дивизии з них зробили, один полк у Гуляй-Поле стоить.
Как там Алиса говорила? Все чудесатее и чудесатее? Что-то я никаких сербов в связи с махновщиной не помнил, разве что Олеко Дундич, да и то в Первой конной, и вообще не факт, что он серб.
— У полку русска кулеметна команда, их офицеры милициею заправляють и комитетом.
— Каким комите…
— Нестор! Жывый! — раздалось из проулка.
К нам метнулась и запрыгнула в повозку темная фигура. Я даже не успел ничего разглядеть, как меня стиснули в объятиях, только еще крепче, чем Савва в Пологах.
— Воскрес! З мертвых! Мы вже й не чулы! — наконец-то чернявый парень цыганистого вида отстранил меня на вытянутых руках, не переставая разглядывать и широко улыбаясь.
А я, глядя на кудрявые волосы и залихватские усы, с трудом узнал того мальчонку, что десять лет назад прилип к нашей группе:
— Исидор! Лютый! Здорово! Ты как?
— Да батрачу, да чого я, ты як?
— Все расскажу, как группу соберем. Я книжек привез, изучать будем.
— Оце молодец!
Новость о моем приезде распространялась быстрее молнии — не успели мы по шляху доехать до Великой улицы, как набежали старые друзья и товарищи, и на базарную площадь въехали уже в окружении небольшой толпы человек на пятнадцать-двадцать.
На меня полились местные новости, в которых я поначалу ничего не понимал — Сербский полк, уездный правительственный комиссар, сев, Общественный комитет, разоблачение агентов полиции, самостийный Всеукраинский съезд, настроение учителей… Свобода! Царя нет! Даешь безвластное общество!
— Айда до школы! — гаркнул Лютый, — там добалакаем!
И меня, даже не дав умыться с дороги, веселой гурьбой поволокли в классы гимназии. Чтобы как-то сбить напор товарищей, вывалил им все книги, их тут же расхватали и принялись листать.
— Ого! Ты все это прочитал?
— Ну… почти.
— Здорово! Объяснишь нам, если шо.
Тут же с ходу порешили создать «школу анархистского актива», не дожидаясь, когда из ссылки или эмиграции вернутся Антони, Рогдаев или Аршинов, куда более подкованные в теории. Но даже без теории у меня есть чему учить — в свое время трижды проходил курсы в Академии труда, бывшей Школе профсоюзного движения, и даже сам сподобился читать в ней лекции. Пока же я собирался передать товарищам свой профсоюзный опыт по организации ячеек, больничных касс и тому подобного, включая начатки психологии и теории управления. Ведь если выстраивать структуру, неважно, военную или гражданскую, без этого никуда.
  
В разгар споров о будущей школе дверь класса распахнулась и к нам решительно вошла хрестоматийная гарна дивчина — «чорноброва, чорноока», лет двадцати пяти, кровь с молоком, разве что шея у нее по-крестьянски широковата.
— Що тут видбуваеться? — классическим жестом уперла она руки в боки.
— Агафья Андреевна, — заголосили товарищи, — Нестор вернулся, нам бы поговорить!