Батько. Гуляй-Поле (СИ)
— Так я це… як же… хто знав… — выдавил из себя мужик.
— А ну геть! — взревел Лютый и ухватил его за шиворот.
Поезд уже тронулся, но за несколько секунд, пока он едва двигался, наружу вылетели мужик, узел, мешок, баба…
— Вбылы! Заризалы! — заголосила она так пронзительно, что я метнулся к двери посмотреть, не упал кто под колеса.
Нет — мужик окарачь полз в сторону, а баба плюхнулась на зад да так и сидела, лишь увеличивая громкость своей сирены.
— Оце ж нахабство яке! — крякнул Лютый.
— Расслабились, товарищи! — вернулся я на место от двери. — У нас тяжелые времена впереди, дисциплину укреплять надо, а мы, наоборот, на самотек пускаем…
— Вагоны закрыть, особенно классный, часовых на все площадки, — скомандовал Вдовиченко, — кто сунется в окна-двери вышибать немедля и без жалости!
— Померзнут хлопцы на площадках-то, — возразил Белаш.
— Выдать по лишней шинели, менять почаще.
— Я зараз, — полез на крышу Лютый. — Пробигу всима вагонамы.
Так и поехали. Еще пару-тройку раз охрана сталкивала желающих прокатиться, но чем ближе к Гуляй-Полю, тем меньше было таких попыток и больше порядка. Максимум — сунулись сторговать патронов за хлеб, но тут же со словами «Выбач, Батьку, не вызналы» исчезли, будто и не было.
Савва встречал на станции, не утерпев сидеть и дожидаться в Гуляй-Поле:
— У Кыеви повстання проты Центральной Рады! И в Одеси також!
Черт, неужели тут большевики оказались круче, чем я помнил? Киев-то понятно, Январское восстание, герои Арсенала и все такое, а вот Одесса? Может, и в других городах одновременно началось?
Влетев в Совет и даже не обняв толком Татьяну, я схватил накопившиеся телеграммы. Нет, вроде все без отличий. Восстание только в Киеве, там вовсю развернулись бои, а красные части вовремя не успели, в Одессе — самодеятельность Румчерода. Так диковинно, по охватившей всю бывшую империю страсти к сокращениям, именовался ЦИК Советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одессы.
Что выбивалось из ряда вон, это странная по замыслу и бестолковая по исполнению попытка Центральной Рады ухватить Крым, где друг у друга вовсю рвали власть татарские националисты и опиравшиеся на моряков Советы: одни захватывали городки и резали «красных», другие палили по городкам из корабельных орудий и высаживали десанты, после чего резали «белых». На этом фоне невнятный отряд украинских сил сунулся на полуостров, два дня бодался с красными и свалил. После чего воспрявшие духом красногвардейцы вышибли татарские отряды из Симферополя.
И пошло-поехало, красный террор в Крыму вовсе не в двадцатом году начался. А поскольку полуостров — вот он, рукой подать, от Гуляй-Поля до Таврической губернии тридцати километров нет, то новости оттуда шли постоянным потоком. И наши морячки, взбудораженные такими известиями, только и дожидались возвращения своих товарищей из Юзовки.
Не успел я раскидать самые срочные дела, как площадь перед Советом заполнила масса в черных бушлатах и бесках:
— Товарищ Махно! Выходь, погутарить надо!
Несмотря на холода, почти все матросы так и ходили в бескозырках и с распахнутым воротом, чтобы каждый проходящий мог увидеть тельняшку. А у некоторых еще и горло тельняшки опускалось до самой груди, выставляя напоказ синие татуировки с русалками, якорями, розами ветров и прочим, непонятным для сухопутов инвентарем.
Выделялся в увешанной оружием толпе разве что командир вольного батальона Полонский, щеголявший в кожанке из числа добытых на мелитопольских складах и во флотской офицерской фуражке без кокарды. Да еще десяток-другой гуляй-польских бойцов из числа шебутных, готовых примкнуть к любой заварухе.
Накинул кожушок, вышел на крыльцо:
— Чего шумим, товарищи?
— Нам братишки из Севастополя пишут, — протолкался вперед низкорослый полноватый морячок с кошачьей рожей, — штаб создали, для борьбы с контрреволюцией!
Из-за спины ему передали бумажку, и он зачитал:
— Во, резолюция! «Севастополь не остановится ни перед какими средствами для того, чтобы довести дело революции до победного конца».
Далее выяснилось, что для закупок продовольствия и выплаты жалования Крымский ревком постановил наложить на буржуазию контрибуцию в десять миллионов рублей. Кое у кого в глазах при озвученной сумме загорелись жадные огоньки — при всеобщем бардаке и нулевом учете немалая часть изъятого могла попасть в карманы изымателей. А уж как можно поживиться при взятии заложников, до чего ревком тоже додумался, и представить страшно.
У нас-то без малого классовый мир — гуляй-польские буржуи во главе с Кернером конвенцию блюдут, рабочим платят, мы со своей стороны контролируем и обеспечиваем порядок. Вот нахрена это ломать надо? Только потому, что некие ультрареволюционеры никак иначе не умеют? Нафиг-нафиг, сорваться в разгул и повальный грабеж можно за полсекунды, а что потом? Буржуями ведь не ограничатся, начнется «расширительное толкование» — директора гимназий, аптекари, врачи, лавочники и привет, лечиться не у кого, учиться негде, зато врагов полна коробочка, при случае сдадут с чистой совестью.
— Браток Лешка Мокроусов вообще сказал, что надо всю буржуазию кончать, не разбирая средств! — выперся на помощь котообразному мореман с квадратными плечами. — Даешь вахрамееву ночь!
Гул нарастал, братва заводилась от ненависти:
— Попили нашей крови! Хватит дураками ходить! Смерть буржуям!
Из двери Совета по одному вышли, становясь у меня за спиной, Савва, Лютый и… Татьяна.
— Ты куда? — прошептал я, скривив рот. — Иди обратно, мало ли что!
— Не уйду, у меня пистолет!
Эмансипация на марше, твою мать…
— Зараз Таранивськый з еврейською ротою пидийде, — тихонько буркнул Савва.
А раззадорившийся сверх всякой меры котообразный вдруг жахнул бескозырку оземь и попер на меня грудью:
— Арестовать и расстрелять всех скрытых агентов контрреволюции!
— Тыхо, тыхо, — прикрыли меня Савва и Сидор.
А мне при виде матроса почему-то пришел на ум его однофамилец кот Матроскин и решение сложилось само: я приставил ладонь козырьком ко лбу и принялся напряженно оглядывать улицу за улицей.
Морячки от такого понемногу затихли, только квадратный выкрикнул:
— Что высматриваешь, Нестор?
— Да вот что-то я кораблей никаких не вижу. И даже моря нет.
— Га-га-га! Скажешь тоже! Тут не Севастополь! Какое тебе, трахоме, море! — заржали и заголосили в толпе.
— Вот и я о том же, товарищи. Тут нихрена не Севастополь!
— И шо?
— А то, что буржуи здесь наши, и никому чужим резать их не позволим. У нас, товарищи, если вы еще не знаете, твердый революционный порядок, — зыркнул я на Евгена Полонского, который скромненько торчал в сторонке и отмалчивался.
Эсерик, мать его.
— Тем более в ближайшие дни состоится съезд Советов, вы можете направить туда делегатов. Если съезд проголосует за вашу резолюцию — так тому и быть.
— А если нет? — дернулся котообразный.
— На нет и суда нет, у нас власть Советов, как они решат, так и будет.
Со стороны Пологской улицы на площадь выходили бойцы еврейской роты, а с противоположной — подтянулся Паня Белочуб с артиллеристами. Морячки пошумели еще немного и угомонились.
— Товарищ Полонский, постройте отряд и разведите на занятия!
Евген дернулся, но откозырял и принялся командовать.
Еще больше, чем морячок, на довольного кота походил круглолицый Гашек, притащивший пачку плакатов к съезду:
— Всечно працуе, маем тискарню!
— Запустил?
— Ано, вчера.
— А что ж сразу не сказал?
— Хотел сконтроловать, чтоб наверняк.
— Добре, готовьтесь печатать листовки.
Текст я поручил Татьяне — объяснить, почему мы решили объявить район независимой республикой, а сам, по итогам попыток мешочников забраться в наш вагон, собрал не то Совет, не то штаб и сделал большой втык:
— Рада со дня на день подпишет мирный договор с Германией и Австрией, через месяц, много два, можем ждать здесь немецкие войска. А мы себя ведем, будто впереди сто лет мира!