Мой зверь безжалостный и нежный (СИ)

Вместо слов я благодарно целовал её волосы, тонкие пальцы, плечи, лицо. И сам не заметил, как снова завёлся. Только на этот раз я, как мог, сдерживал напор. Старался понять, как ей нравится, слушал её дыхание, улавливал дрожь тела. И крепился из последних сил. Хотел быть нежным. Хотел, чтобы ей тоже было хорошо. Правда, потом всё равно сорвался. Но хотя бы не так скоро. Я слышал её сдавленные стоны, чувствовал, как подрагивает её тело. И это обостряло ощущения до предела.
Потом мы лежали в обнимку, я — на сброшенной наспех одежде, она — на мне. И я плыл, будто под кайфом. В лом было даже пальцем шевельнуть. Но я читал, что девушки после секса любят поговорить по душам и всё такое. Однако, хоть убей, не мог ничего придумать. Не спрашивать же её: как тебе было со мной? Тупо это как-то, хотя меня этот вопрос очень волновал. Или спросить? Нет, это реально тупо. Ну а все прочие мысли, что лезли в голову, я бы тем более ни за что вслух не высказал.
Спустя минут десять-пятнадцать-двадцать, не знаю, мы вновь начали подмерзать. Марина высвободилась, нашарила свою одежду, я тоже натянул джинсы. Выудил из кармана полурасплющенный Марс.
Марина сначала наотрез отказывалась его взять, потом всё же уступила и ела очень медленно, растягивая каждый крохотный кусочек. И всё норовила угостить меня, хотя там и делить-то нечего. И хорошо, что здесь была какая-никакая вода.
Я светил Марине зажигалкой, пока она набирала в ладони капли, а сам глаз от неё не мог оторвать. В груди пекло и ныло, даже ещё сильнее, чем раньше, но в то же время, стоило подумать, что она теперь моя, по-настоящему моя, как тут же начинала пьяно кружиться голова, сердце трепыхалось, губы сами собой расползались в улыбке, а в животе сладко подсасывало. Мне ещё хотелось. Меня вообще, по ходу, замкнуло, только об этом и думал.
И когда она выпила всё, что нацедила, а потом слизнула остатки воды с ладони, меня опять повело. Я прижался к ней сзади, приник губами к шее. Марина, правда, откликнулась не сразу. В первый момент усмехнулась:
— Что? Опять? Ты как будто дорвался…
Но я не прекращал поцелуи, наоборот, только распалялся. А вскоре и она стала отвечать…
***
Это был, конечно, самый странный и самый офигенный день в моей жизни. Или ночь. Не знаю. Но такого острого и одуряющего счастья я никогда не испытывал прежде. Как идиот, ей-богу.
Марина, может, моего неутомимого энтузиазма и не разделяла, но ни разу меня не оттолкнула, а то и отвечала с жаром. Только под конец сказала, что устала, всё уже болит и спать ей хочется.
У меня тоже мышцы гудели от изнеможения, но какое же кайфовое это было чувство. Слаще не бывает. Даже голод не омрачал этого состояния, а есть я хотел зверски.
Мне только не понравились её слова, что я так разошёлся из-за инстинкта самосохранения. Типа, вот, мы скоро умрем, и организм отчаянно пытается продолжить род. Но это полная чушь. Так я ей и сказал. Потому что окажись на её месте любая другая, да я бы даже не притронулся к ней. Но этого я Марине уже говорить не стал, конечно. А потом и вовсе пригрузился: а если бы здесь, с ней, оказался не я? Тоже бы инстинкт у неё сработал? Но потом решил: да нафиг загоняться над тем, чего не было и не будет. Это уж вообще тупо. Она — моя, это главное.
Я обнял её, спящую, покрепче, а потом незаметно уснул и сам. А разбудил нас грохот. Оцепенев от сна и холода, мы не сразу поняли, в чём дело. Марина даже перепугалась, что это снова рушится скала. А потом темноту пещеры прорезали слабые и тонкие полоски света.
— Нас нашли! Тимур! Мы спасены! — Она порывисто прижалась ко мне, обняла, уткнулась носом в щеку.
Потом торопливо поднялась и меня за собой потянула:
— Вставай же! Идём ко входу. Надо кричать, что мы тут.
И мы кричали. Заткнулись только, когда снаружи нам кто-то ответил:
— Потерпите еще немного. И отойдите от прохода подальше! Закройте глаза. Завяжите чем-нибудь, что ли. А то сразу так ослепнете.
Мы снова отступили вглубь, в каком-то нервном волнении ожидая, пока они там разгребали проход.
 
Я прижимал Марину к себе и опять молчал, не понимая, почему с ней так. Меня аж захлестывало от чувств, в груди жгло, сердце выпрыгивало, а я и слова не мог ей сказать. А ведь прежде такого со мной не бывало.
Не знаю, почему я рядом с ней так тупею. Но зато знаю одно — она моя. Моя навсегда. И я за неё и убью, и умру…
  
31
 
Марина
Это такая радость — всё равно что заново родиться. Ведь я уже не верила, что нас спасут. Уже свыклась с мыслью, что нам осталось лишь несколько дней. 
Единственное, к чему я была не готова — так это к тому, что мы с Тимуром окажемся в центре такого внимания. Снаружи царил ажиотаж. Берег заполонили люди: спасатели, сотрудники лагеря во главе с директором, медики, милиция, репортеры, добровольцы из ближайшего посёлка, помогавшие с поисками. Откуда-то взялись мальчишки, которые, хоть их и отгоняли, пролезали под ногами взрослых в первые ряды, чтобы поглазеть на нас.
Но особенно среди этой толпы выделялся крепкий мужчина лет пятидесяти. Когда нас вывели спасатели под громкие возгласы, он буквально растолкал всех, пробираясь к нам.
— Тимур! Тимур! Сынок… — с надрывом произнёс он.
Я выпустила руку Тимура и отошла в сторону, чтобы им не мешать. Мужчина крепко его обнял, что-то забормотал, я уже не слышала. Меня оттащил в сторону Павел Константинович. Накинул на плечи чью-то безразмерную куртку, сунул в руку бутылку с водой.
— Марина, слава богу, вы целы! — и тут же повернулся и кому-то крикнул. — С носилками сюда!
— Я сама могу идти, — вяло запротестовала я, сняв темные очки, которые дали мне и Тимуру, когда расчистили проход. За четверть часа глаза более-менее привыкли к свету. Да и вечер уже был, солнце почти село.
— Ещё чего! Вы трое суток там были. Сейчас вас поднимут наверх, там скорая ждет, тебя отвезут в Байкальск в больницу.
— Меня? А Тимура?
— А Тимура отец забирает домой. Он тут нам такое устроил…
Отец его увозит? Вот так, сразу? И всё?
Директор ещё что-то говорил, а я обернулась, нашла глазами Тимура и его отца. Они уже не обнимались, а разговаривали. И тут же Тимур, как почувствовал, посмотрел на меня, и так пронзительно, что сердце защемило. Я сразу поняла — это он со мной прощается…
Да, наверное, так правильно, так будет лучше, не место ему здесь. И всё же эта новость меня неожиданно сильно кольнула. И как я себя ни убеждала, что так и должно быть, в груди скреблось и ныло. Мы больше не увидимся…
 Чёрт, это глупо, это бессмысленно и нелогично, но… мне не хотелось, чтобы он уезжал. Я так привыкла к нему, к его взглядам, то деланно-равнодушным, то горящим, то колючим. Даже его грубость сейчас была мне мила — я ведь понимала теперь, почему он так себя вёл. И самое главное, то, что было между нами в пещере, уже не забыть, не вычеркнуть никогда. Сколько Павел Константинович сказал? Три дня мы там провели? Так вот эти три дня связали нас накрепко, хоть наша близость и случилась лишь потому, что я думала, что мы обречены.
Дали бы нам хоть попрощаться нормально! Тут ко мне подошла девушка и заслонила Тимура. За её спиной маячил парень с камерой.
— Наталья Ветрова, агентство новостей Байкал ТВ, — представилась девушка и сунула мне под нос микрофон. — Марина, здравствуйте. Прежде всего хочу поздравить вас от лица…
Я кивала, не слушая, всё пытаясь заглянуть за её плечо, найти взглядом Тимура, но нигде его больше не видела. Девушка терзала меня вопросами: что случилось, почему так вышло, как нам удалось продержаться без воды, о чём мы думали. Я отвечала односложно и нехотя, а то и вовсе невпопад.
— Что бы вы хотели сказать нашим телезрителям?
Я еле от неё отвязалась, а потом уже Павел Константинович распорядился, чтобы меня отнесли наверх, а там усадили в скорую.
***
По каменистой дороге газель мотало во все стороны, а пару раз так подбросило, что я едва шею себе не свернула. Хорошо, что путь до Байкальска, куда меня повезли, оказался недолог, и спустя полчаса я уже сидела в приемном покое.