Мой зверь безжалостный и нежный (СИ)

— Вот это я и хочу узнать.
Отец упирался, прикрикивал, что не обязан отчитываться. Но в конце концов я просто вывел его из себя. Я же понимал, что не успокоюсь, пока не узнаю правду. Хотя в то же время прекрасно осознавал, что эта правда меня, скорее всего, придавит не по-детски. Меня и от одних догадок вон как скрутило.
— Я женился на Зое, когда она уже была тобой беременна. От того драматурга. Она этого и не скрывала от меня.
— Зато от меня вы это скрыли.
— Зоя считала, что так для тебя будет лучше.
— Ну да, куда уж лучше — жить в сплошном вранье, тупо не знать, кто ты, считать чужого мужика своим отцом…
— Я — чужой мужик?! Я и есть твой отец! А ты… ты щенок неблагодарный.
Как же я ненавижу враньё! Особенно вот такое — продуманное. Меня аж корёжит от омерзения. И больше всего ненавижу, когда это враньё прикрывают высоким смыслом.
— Ой, да ладно тебе. Думаешь, я не понимаю? Думаешь, не знаю, сколько лет ты за ней волочился. Тебе просто мать нужна была, любой ценой, даже беременная от другого. Так даже лучше. Она хоть на землю спустилась, о насущном задумалась, стала отца мне подыскивать, и тут ты, такой верный и надёжный, всегда рядом. И оба в выгоде. Она удобно устроилась, а ты наконец заполучил её. Да ещё и благодетелем стал. Молодец, чё. Только со мной давай без этих громких фраз. Я не мать, передо мной не надо рисоваться.
Отец вспыхнул, побагровел. Его снова перекосило от ярости. А в следующий миг он резко и коротко двинул меня кулаком. Я не ожидал, конечно. Еле успел отклониться и то чисто рефлекторно, но всё равно он вскользь проехался по зубам.
Первый раз в жизни он меня ударил, но тут я его хотя бы понимал. Я бы на его месте, наверное, ещё раньше распустил бы руки.
— Рисоваться? Да что ты знаешь? — шипел он, клокоча. — Да я еле уговорил Зою не прерывать беременность. Она не хотела тогда бросать сцену. Это потом уже, конечно, благодарна мне была. Благодарила за то, что удержал её от ошибки, а не за…
Рот наполнился горечью. Мать хотела сделать аборт?
Отец же так разошёлся в своём праведном гневе, что закашлялся и еле договорил, сипло, прерываясь:
— Может, Зоя и не любила меня так, как я её, но она никогда бы не стала… удобно устраиваться… Как вообще ты мог так про неё…
Я и дослушивать не стал. Развернулся и пошёл прочь. Хотелось убраться подальше отсюда — видеть его не мог. Хотя сейчас мне даже стало почти без разницы, отец он мне или нет. Да пофиг.
А вот то, что он сказал про мать, меня подсекло. Пробило так, что вдохнуть не мог. Ощущение такое, что лёгкие там засохли и скукожились.
Я, может, и правда, и подонок и всё, что он там наговорил, и плевать хотел на всех, но мать я всегда любил. До сих пор люблю. И даже в эту самую минуту.
А она, выходит, просто поддалась на его уговоры. Всё остальное для меня теперь вообще не имело смысла.
— Куда ты? Стой! Мы ещё не закончили, — крикнул мне вслед отец.
Но я с силой захлопнул за собой дверь кабинета. Пулей вылетел во двор, едва не сбив с ног Влада. Он, оказывается, помогал грузить Жанне чемоданы в такси. Сама она, рыдая, стояла возле раскрытого багажника.
Завидев меня, подскочила с шипением:
— Ты! Ты всё специально подстроил! Сволочь! Ненавижу!
Она бросилась на меня с кулаками.
— Пошла нахер, — оттолкнул я Жанну, которая тут же завалилась и заголосила ещё громче. Я на неё даже не взглянул. Вот теперь мне было вообще не до неё. Да и не до чего. Под её всхлипы и проклятья я помчался в сторону шоссе ловить попутку.
  
19
 
До города меня подбросил мужик из коттеджа напротив. Повезло, что он мне попался. Правда, сначала лез с расспросами, почему Жанночка уезжает, почему истерила на всю улицу, что у нас случилось, но потом понял, что отвечать я не собираюсь, и отвязался.
Высадил он меня в центре, а оттуда я минут за пятнадцать дошёл до Лёхи Бондаря. Зачем — сам не знаю. Никаких конкретных планов не строил, просто вдруг захотелось, чтобы кто-то свой, знакомый был рядом. Может, забурились бы с ним куда-нибудь, отвлеклись, не знаю. Или просто посидели бы во дворе.
 
Жил Лёха в четырёхэтажном доме, ещё довоенной, по ходу, постройки. Без балконов, зато со всякой ажурной лепниной по всему фасаду. Такие только в центре и сохранились. И двор тут был колодцем с мизерной детской площадкой посередине. Днём тут обычно стоял дикий гвалт от мелкоты. Но сейчас уже почти стемнело и почти никого не осталось. Только два каких-то чувака торчали у соседнего подъезда.
Я поднялся к Бондарю, однако дома Лёхи не оказалось. Мать его начала рассказывать, что он куда-то там свалил на выходные, я даже дослушивать её не стал. Выскочил во двор, не зная, куда рвануть дальше.
Вообще-то, видеть никого не хотел, но чувствовал, что иначе меня просто разорвёт. Или я кого-нибудь разорву. Меня буквально захлёстывало от злости. Она кипела в крови и искала выход. А я, зная себя, искал кого-нибудь, с кем нормально общаюсь, на кого хоть как-то переключусь, чтобы не сорваться, не натворить лишнего.
Я старался припомнить, кто из наших живёт поблизости. Но стоило хоть на секунду остановиться, хоть немного задуматься, как голову сразу взрывали мысли: мать меня не хотела, отец еле отговорил её от аборта, и сам он не отец мне даже… 
Злость жгла вены и колотилась в висках. Я выматерился вслух, обшарил карманы — ни сигарет, ни телефона, ни денег, ничего.
У соседнего подъезда тусовались какие-то типы. Местная шпана. Это к тем двоим подгребли ещё двое. Облепив скамейку, они дули пиво, курили и хохотали на весь двор.
У них и стрельну сигарету, решил я, но тут заметил, как из арки показалась одинокая фигура. Кто-то торопливо шагал в эту сторону. А когда этот кто-то попал под свет фонаря, я неожиданно узнал в нём Грачёва. Оу, давненько я не видел свою зверушку, и до чего ж он вовремя…
Я развернулся к нему лицом, остановился, сунув руки в карманы и поджидая, когда тот подойдёт ближе. Но когда Грачёв поравнялся со шпаной, они вдруг тоже его узнали.
— Э, Грач, а ну стой!
Повскакивали, подбежали все четверо к нему, окружили. Что они ему предъявляли, я не понял. Да и не особо они с ним объяснялись, почти сразу кинулись молотить его ногами.
И вот что я, ни разу не видел, как кто-то кого-то избивает? Да видел и не раз. И никогда не впрягался. Ни разу. Ни за кого. Я даже нашим всегда отказывал, если просили пойти с кем-нибудь помочь разобраться. Отвечал всегда: не мое дело. И с чего вдруг я сейчас полез — сам не понял. Это был просто порыв. Повезло Грачёву. Ну и я заодно немного пар выпустил. Только закончилось всё быстро: я едва в азарт вошёл, как эти уже слились.
— Цел? — спросил я Грачёва, который, тихо кряхтя, поднимался с земли.
— Угу, — буркнул он, отряхиваясь.
— За что они тебя?
— А ты за что? В школе… почти каждый день… за что?
— Не за что, а почему, — хмыкнул я. — Это было интересно.
— Вот и им… интересно, — с какой-то злой обидой или досадой выпалил он, но почти сразу же успокоился. — То есть… ну... спасибо тебе, конечно.
***
Ночевать я остался у Грачёва. Кто бы мне сказал такое…
Сам Грачёв, по ходу, от этого факта был в ещё большем шоке. Хотя предложил он. Сначала просто позвал к себе подняться, чтобы его сестра зашила мне футболку. Те черти почти полностью рукав мне оторвали. А потом они как в сказке — накормили меня, напоили и спать уложили. На самом деле просто поздно уже было. Да и я домой не рвался.
Грачёв уступил мне свою кровать, а себе постелил где-то рядом, на полу. Выключил свет, полежал немного в тишине, а затем на него вдруг напало желание поговорить. Я его почти не слушал и не отвечал. Сделал вид, что сплю, а потом и правда уснул. А наутро Грачёв отвёз меня домой. На собственной яве. Кто бы мог подумать, что он ещё и байкер.
Попрощались мы неловко. Он явно не знал, как теперь себя со мной вести. А я вообще, кажется, вчера вдруг расчувствовался и даже извинился. Поэтому сейчас просто буркнул «спасибо», когда он довёз меня до дома, и скорее ушёл.