Вдвойне робкий

Скалли вдруг почувствовала усталость. Их спор был лишен всякого смысла. Зря она завелась. Старомоден так старомоден, в конце концов — это не худший из грехов. Своей жене Кросс, вероятно, не позволяет брать в руки ни молоток, ни отвертку. Вероятно, если она еще не ушла от него, ей именно это в нем и нравится. А я, подумала Скалли, вижу его второй и, возможно, последний раз в жизни — и мне нет до него никакого дела…
Она и не подозревала в эту минуту, что почти попала в точку.
— Благодарю вас за заботу, детектив, — сухо, но примирительно проговорила Скалли, — но она тут совсем не к месту. Я вполне способна сохранять хладнокровие в таких ситуациях. Поверьте, у меня лишь одно стремление — раскрыть-дело, найти истину и задержать убийцу. Все то же самое, что и у вас, я надеюсь.
Кросс глубоко вдохнул воздух носом. Он понял, что упал в глазах Скалли безнадежно.
— Поймите, — сказал он негромко и отстранение, — я вовсе не собирался дискриминировать вас как женщину. Мне просто стало вас… жалко, что ли. Не женское дело — ковыряться в… в…
Он так и не подыскал подходящего слова и только махнул рукой, а потом отвернулся и пошел к двери.
— Куда вам направить отчет о вскрытии? — спросила Скалли ему в спину.
— Можете отправить его факсом в полицейское управление, — не оборачиваясь, бросил Кросс уже на пороге, — Мне передадут.
Дверь за ним закрылась.
Скалли покачала головой. На душе остался неприятный осадок: получается— зряшно обидела хорошего человека; но начала этот разговор не она. Сильнее всего обижаются на ближних своих те, кто заботится невпопад, чья забота — обуза и нелепица… Когда от них начинают отбиваться — они смотрят волками. Но стоит им уступить — они для вашей же безопасности отрежут вам руки и ноги, а потом примутся самоотверженно носить вам теплый бульон в постель.
Она прицепила микрофон к воротнику, включила карманный диктофон и, неторопливо идя к холодильным шкафам, начала:
— Сегодня двадцать шестое октября, время — шестнадцать с четвертью, ясная солнечная погода. Приступаю к вскрытию тела, обнаруженного утром на набережной за терминалом порта. Имя жертвы: Лорен Маккалви. Женщина. Белая. Время смерти не установлено. Причина смерти — не установлена…
Скалли обеими руками откинула холодную никелированную крышку бокса, над которой висела табличка: «Лорен Маккалви,» и с силой, машинально рассчитанной на примерный вес тела, которое она видела поутру в мешке, потянула на себя металлический поддон, где покоилась обваренная кислотой несчастная Лорен.
Скалли едва успела отскочить. Поддон выкатился на нее из ледяной глубины с неожиданной легкостью, а когда Скалли инстинктивно толкнула его от себя, обратно, из него, словно из таза со сгнившими томатами, с жутковатым хлюпаньем обильно плеснулось на пол жидкое красное месиво.
Скалли ошеломленно попятилась. Потом еще. Она совладала с собой лишь посреди помещения, шагах уже в восьми от кошмарной, как из фильма о Фредди Крюгере, лужи, натекшей на кафельный пол. С края поддона продолжало капать. К горлу подкатывала тошнота, и колени так и норовили подогнуться. «Жаль, что Кросс ушел, — мельком подумала Скалли, — жаль, что это не он открыл шкаф…»
Вот тут-то и позвонил Молдер…
— …Славный гуляш, — сказал Молдер. У него дрожали губы. — Хрустики в кетчупе.
— Фокс… — обессиленно сказала Скалли, — Вот уж от тебя не ожидала такой черствости…
— Это нервное, — пробормотал Молдер и отвел глаза от до краев полного красной хлябью поддона, где, привольно утопая в ней чуть не до половины, плавал лишившийся всех мягких тканей, изъеденный, щербатый скелет Лорен Маккалви.
Скалли взяла пинцет. Она уже вполне взяла себя в руки, и в том было ее преимущество. Но она понимала Молдера. Страшные первые мгновения, когда она едва успела увернуться от вольготно плеснувшейся струи, нескоро забудутся.
— Посмотри, — проговорила Скалли, сдавливая пинцетом одну из фаланг. Кость промялась под легким нажимом, словно картонная. — Это же кость. Безымянный палец левой кисти Лорен. Обычно кости даже после смерти твердые и хрупкие. Они прочные. Им все равно — жизнь, смерть… А тут словно губка.
 
Она отложила пинцет. Взяла со стола одну из бумаг, полученных, пока Молдер был в пути.
— А вот поступили результаты анализа слизи, которая была на теле.
— Очень интересно, — сказал Молдер. Он постепенно приходил в себя.
— Это органика. И, что интересно, концентрированная соляная кислота. Это примерно то же, что находится у нас в желудке.
— Желудочный сок?
— Только в несколько раз крепче. Здесь есть и следы пепсина, и некоторых других ферментов, участвующих в пищеварении.
— Наш герой — изрядный химик, если мог синтезировать такую дрянь?
— Похоже на то.
— И именно этот его состав вызвал смерть?
— Не знаю… Наверное. Во всяком случае, ничем иным такое стремительное разложение объяснить нельзя.
— Скалли… — Молдер, не оборачиваясь, показал себе за спину, туда, где красовался своим незаурядным содержимым выдвинутый поддон. — Но, стало быть, эта жидкая масса там… она теоретически должна соответствовать по своему составу тканям человеческого тела. Те же компоненты, что и в клетках кожи, мышц, крови…
— Почти так, но сложнее. Ты же видишь, что прошли сложнейшие биохимические превращения и мы имеем дело с продуктами реакций. Но, обработав образцом слизи клетки различных тканей человеческого тела, кое-что можно выяснить…
— Послушай… И ты успела это сделать?
— Разумеется, реакции ведь, как видишь, идут очень быстро. А выводы?
— Что именно ты хочешь узнать?
— Соответствие составу нормального живого тела!
Скалли, поджав губы, еще раз вгляделась в бесконечные строчки на своих бумагах.
— По-моему, да. Все как будто на месте… — она запнулась. — Кстати, не совсем, но это… так… сколько у кого. Это же не постоянный процент… В этом растворе практически отсутствуют следы пребывания жировых клеток.
— Жира не было?
— Почти. А что такое?
Молдер помолчал.
— А как же избыточный вес? — тихо спросил он, глядя Скалли в лицо.
— Какой избыточный вес?
— При взвешивании трупа на предварительном осмотре вес был зафиксирован равным ста тридцати двум фунтам. А согласно правам, женщина весила сто семьдесят пять.
— Ничего себе кубышка… — вырвалось у Скалли. Она еще раз вгляделась в бумаги. — Нет, не нашла. Может, она просто похудела? Постарались подогнать фигуру?..
— Нет, Скалли. Ее подруга, соседка по квартире, сказала, что Лорен наоборот, в последнее время, наоборот, еще располнела. И очень нервничала, идя на свидание, потому что была такой полной.
Они помолчали.
— Интересно, что это за мотив? Зачем убийце удалять жировые ткани у жертв? — пробормотал Молдер.
— И как? — в тон ему добавила Скалли.
— Действительно: как? Скалли, с кем мы имеем дело, по-твоему, а?
Скалли покосилась на поддон и тут же отвела взгляд.
— Не знаю, — проговорила она негромко. — Не знаю, Молдер. Понятия не имею.
Квартира Эллен Камински.
Противоположности сходятся.
Две подруги, сидевшие друг напротив друга в маленькой, с претензией на уют гостиной, походили друг на друга так же, как могут походить друг на друга двухлитровая пластиковая бутыль темного пива и рюмка белого вина. Большая, рыхлая, почти бесформенная, черноволосая и смуглая, а потому заметно усатая, удручающе пожилая с виду уже в свои неполные тридцать два, — и маленькая, шустрая, с короткими бесцветными волосиками и проворными, как у недавно прирученного грызуна, глазами. Они были почти одногодками — но маленькую можно было принять за дочку большой.
Они жили в квартирах напротив и, наверное, только потому и подружились. Но подружились крепко. Большая не только в движениях своих, но и во всей жизни была рыхлой и неуклюжей, и постепенно ей волей-неволей понравилось быть или, по крайней мере, выглядеть беспомощной. Маленькая и проворная ее опекала — вернее, ей нравилось делать вид, что она заботится, опекает, направляет и бережет. И, главное, удерживает от опрометчивых поступков. Будь большая в жизни совсем одна, ей и в голову не пришло бы собираться делать столько опрометчивых поступков, о намерении совершить которые она регулярно писала или рассказывала маленькой. Так в игру вступило тщеславие обеих, а если дружба не тешит тщеславие дружащих, она, как правило, не бывает крепкой и долгой. Что такое не лестная, не щекочущая самолюбие дружба? Анахронизм… Может, в стихах это и неплохо — в тех, например, что Застенчивый присылал Эллен, в старых итальянских стихах… совсем неплохо — на словах. Дружба и преданность равных, основанная на взаимоуважении и чести. На самом деле это чушь; большая подозревала, что и тогда ничего подобного не бывало, просто древние люди времен какого-то Возрождения любили все приукрашивать красивыми словесами. Ничего не называли прямо.