Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ)
Рецепт (любовь) по ГОСТу
Глава 1
Я задержала дыхание. В правой руке, затянутой в чёрный латекс перчатки, замер пинцет. На его кончике дрожала идеальная, полупрозрачная сфера из эмульсии молодого горошка. Ещё секунда, и она займёт своё законное место на подушке из мусса копчёной перепёлки.
— Марина Владимировна, там… — пискнул су-шеф Антон где-то за спиной.
Сфера сорвалась. Зелёная капля шлепнулась на белоснежную тарелку на миллиметр левее расчетной точки. Геометрия блюда была уничтожена. Гармония вселенной нарушена.
Я медленно выдохнула через нос, аккуратно положила пинцет на металлическую столешницу и обернулась. Антон вжался в стеллаж с гастроёмкостями, прижимая к груди полотенце, словно щит.
— Антон, — мой голос звучал тихо, но я знала, что от этого тона у персонала обычно инеем покрываются брови. — Ты понимаешь, что сейчас совершил убийство? Ты убил композицию. Ты сделал из деструкции оливье… просто салат.
— Там Аркадий Борисович, — прошептал Антон, указывая глазами на распашные двери кухни. — Он… он требует майонез.
Я моргнула. Слово «майонез» в стенах моего ресторана «Эфир» было под запретом, как и слово «вкусненько».
— Что он требует?
Двери распахнулись с грохотом, достойным вокзального буфета. На кухню, цокая лакированными туфлями, влетел Аркадий Борисович — владелец заведения и человек, чьё понимание прекрасного ограничивалось золотыми унитазами. Его лицо лоснилось, а галстук съехал набок, напоминая удавку.
— Вишневская! — гаркнул он, игнорируя священную тишину моего храма. — Ты что мне на стол подала?
Он держал в руке тарелку с моим шедевром — «Туманом над Балтикой». Это была сложнейшая конструкция из морской пены, геля из водорослей и молекулярной икры.
— Аркадий Борисович, это сет номер четыре. Ассоциативная кухня, — холодно ответила я, выпрямляя спину. Мой китель был накрахмален так, что об него можно было порезаться. — Вы же сами утвердили концепцию «Еда как искусство».
— Искусство? — взвизгнул он, тыча пальцем в тарелку. — У меня там инвесторы из Тюмени! Серьёзные мужики! Они спрашивают: «Где еда, Аркаша? Почему нам принесли плевок медузы?»
По кухне пронёсся испуганный шепоток поваров. Я почувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать холодная ярость.
— Это не плевок, — отчеканила я. — Это текстурированный экстракт морского гребешка.
— Текстурированный… — передразнил он, багровея. — Марина, мне плевать на текстуры! Им нужно пожрать! Понимаешь? По-жрать! Где мясо куском? Где картошка? И главное… — он шагнул ко мне, нарушая моё личное пространство, пахнущее лемонграссом и амбре из дорогого коньяка и лука. — Где в твоём оливье оливье⁈
Он подошёл к столу раздачи, где стояла тарелка с испорченной Антоном сферой.
— Вот это что? — Аркадий ткнул толстым пальцем в моё творение. — Горох? А где колбаса? Где, я тебя спрашиваю, майонез «Провансаль»?
— В «Эфире» нет майонеза, — процедила я сквозь зубы. — Мы используем эмульсию из перепелиных желтков и масла виноградной косточки.
— Да мне плевать на косточки! — заорал он и сделал то, что навсегда разделило мою жизнь на «до» и «после».
Он схватил ложку, зачерпнул из гастроёмкости для персонала обычную сметану, которую мы использовали для ожогов, а не для еды, и с размаху ляпнул её прямо в центр моей идеальной тарелки. Белая клякса растеклась, поглощая изысканную зелень.
— Вот! — торжествующе заявил он. — Перемешать, хлеба нарезать и можно людям в глаза смотреть! Чтобы через десять минут на столе был тазик нормального салата. Тазик, Вишневская! А не эти твои…сопли микроба.
Я посмотрела на обезображенное блюдо. Это было не просто оскорбление, а самый неприкрытый вандализм. Как если бы на «Джоконде» подрисовали усы маркером.
Я медленно сняла чёрную перчатку. Латекс с легким щелчком отделился от кожи.
— Антон, — спокойно сказала я, не глядя на владельца. — Выключи пароконвектомат.
— Зачем? — не понял Аркадий.
— Затем, что я не буду готовить «тазики», — я подняла взгляд на босса. — Моя кухня — это лаборатория вкуса, а не кормушка для скота.
— Ты чего, Вишневская? Берега попутала? — Аркадий прищурился. — Да ты знаешь, сколько я в тебя вложил? Ты без меня никто! Кухарка с амбициями!
— Я — шеф-повар, отмеченный гидом Мишлен, —поправила я его, расстегивая пуговицы кителя. — А вы, Аркадий Борисович, обычный мещанин с деньгами, который думает, что вкус можно купить.
— Да я тебя уволю! — брызнул он слюной. — С «волчьим билетом»! Ты в Москве даже шаурму крутить не устроишься!
— Не утруждайтесь, — я аккуратно сложила китель и положила его на стол, прямо рядом с испорченным оливье. — Я ухожу. Сами кормите своих тюменских гостей. Можете даже нарезать им колбасу кубиками. Прямо с упаковкой.
Я развернулась на каблуках, четкий поворот на 180 градусов и направилась к выходу.
— Стоять! — орал он мне в спину. — Вернись! Кому сказал! Неустойку впаяю! По судам затаскаю!
Двери захлопнулись, отрезая меня от криков, запаха еды и моей прошлой жизни.
* * *Через два часа я сидела на полу в своей пустой квартире, окруженная коробками с кулинарными книгами. Телефон разрывался. Звонил Аркадий, семнадцать раз, звонил Антон, всего четыре раза, звонили какие-то поставщики трюфелей.
Я смотрела на экран, где высвечивалось очередное сообщение от бывшего босса:
«Марина, не дури. Они хотят десерт. Вернись, я прощу».
Простит он. Какая неслыханная щедрость.
Внутри меня всё дрожало. Я потратила пятнадцать лет жизни, чтобы довести своё мастерство до абсолюта. Я училась во Франции, стажировалась в Японии, спала по четыре часа в сутки, чтобы знать температуру сворачивания белка с точностью до десятой доли градуса. И всё ради того, чтобы какой-то «дуболом» требовал майонез?
Мне захотелось сбежать. Исчезнуть. Туда, где нет инвесторов, критиков и слова «рентабельность». Туда, где холодно и пусто.
Я схватила телефон и набрала номер, который хранила на случай апокалипсиса.
— Санаторий «Северные Зори», слушаю, — раздался в трубке неуверенный голос.
— Павел Павлович? Это Марина Вишневская.
На том конце провода что-то упало. Кажется, телефонная трубка. Потом послышалась возня и тяжелое дыхание.
— Ма-марина Владимировна? — голос директора санатория дрожал от смеси восторга и ужаса. — Какими судьбами? Вы же… Вы же звезда! Мы в журнале читали, что у вас очередь на полгода вперед!
— Я уволилась, Пал Палыч. Мне нужна нормальная, человеческая работа, и тишина. Много тишины. Ваше предложение насчет реорганизации кухни всё ещё в силе?
— В силе⁈ — взвизгнул он. — Да мы тут на сухпайках сидим! Повариха тетя Зина ушла в запой… то есть, в декрет… внучатый. Приезжайте! Мы вам лучшие условия! Номер люкс! Вид на озеро! Только…
Он замялся.
— Что «только»? — спросила я, уже открывая на ноутбуке сайт РЖД.
— У нас тут… специфика. Коллектив сложный. Завхоз вот, Михаил, он немного… своенравный. Медведь, одним словом.
— Мне всё равно, — отрезала я. — Если он не лезет в мои соусы, пусть хоть с бубном пляшет. Билет я купила. Завтра буду.
Я нажала «отбой» и захлопнула ноутбук.
* * *Ленинградский вокзал встретил меня привычным хаосом, но я двигалась сквозь толпу как ледокол. Чемодан на колесиках, внутри только самое необходимое: набор японских ножей, портативный су-вид, три белых кителя и немного одежды, покорно катился следом.
Поезд «Москва — Петрозаводск» стоял на втором пути. Я вошла в купе СВ, заперла дверь и, наконец, выдохнула.
За окном поплыли серые платформы, грязный снег и унылые бетонные заборы промзон. Москва отпускала меня неохотно.
Я достала из сумочки блокнот. Молескин с кремовой бумагой. Открыла чистую страницу.