Шипы в сердце. Том второй (СИ)

Достаю, верчу в руках — гладкая, тяжелая, а еще почему-то теплая. Идеально ложится в ладонь. И на ее кривых, неравных боку, тонкой черной линией нарисованы… злые смайлики. Сарказмирующие что ли?
Я смотрю на эти рожицы, и не могу сдержать улыбку.
Таранова, блять.
Это ни фига не подарок. Это — послание, показательный акт неповиновения.
Издеваешься, малыш?
  
Внутри чашки замечаю маленький, сложенный вчетверо листок бумаги — это даже не открытка, а что-то как будто вырванное из первого подвернувшегося под руку блокнота.
Разворачиваю.
Всего четыре слова: «С Днем рождения, расти большой».
Я ржу. Громко. В голос.
Расти большой. Блять. Какая же она…
Выталкиваю из головы эту мысль. Не хочу ничего чувствовать. Не хочу думать о том, что Кристина потратила на это свое время. Что она сидела где-то в этой своей гончарной студии, пачкала руки в глине, лепила эту кривую хрень, думала обо мне, вырисовывывая эти рожицы.
Ставлю чашку на стол. Смотрю. Так и вижу, как Кристина старательно выводила кисточкой каждую ехидную улыбку.
Думаешь обо мне, малыш? И что же ты думаешь?
Я гоню улыбку, которая лезет вслед за этими мыслями. Это же просто чашка, просто глина, просто ее выебон.
— Папа!
Голос Стаси вырывает меня из попыток решить Тарановский ребус. Она бежит за щенком-переростком, которого подарил Шутов.
— Зевс, стой! — кричит она, пытаясь его поймать.
Щенок бросается ко мне, путаясь у меня под ногами. Стася бежит за ним, и в попытке его схватить, неловко задевает стол локтем.
Я вижу, как чашка на краю качается.
Протягиваю руку, пытаюсь поймать.
Рефлекс. Инстинкт.
Но не успеваю.
Она падает прямо на каменные плиты.
Звук — короткий и окончательный. Как выстрел.
Чашка не разлетается на тысячу осколков. Она раскалывается на две идеальные, симметричные половинки. Как будто разрезали лазером.
Стася замирает с оторопелым лицом.
— Пап, прости, — шепчет очень старательно. — Я… нечаянно.
Я присаживаюсь на корточки. Притягиваю ее к себе, обнимаю.
— Все в порядке, принцесса, — выдыхаю глубокое мысленное «да что же за пиздец» ей в макушку. — Это просто чашка. Ничего страшного.
Стася смотрит с подозрением, шмыгает носом, но быстро переключается на поганую зверюгу и уносится за ним к гостям.
А я смотрю на две грёбаных половинки на холодном каменном полу.
И смайлики теперь смотрят не на меня, а как будто друг на друга — обмениваются взаимными ухмылками.
Беру осколки в ладони. Складываю. Они тут же распадаются снова.
Блять.
Мысленно матерюсь. На себя. На нее. На… все.
Мне жаль. По-настоящему, до зубного скрежета, жаль эту уродливую, кривую хрень.
Может, я бы и не поставил ее на почетное место, но точно бы не выбросил.
— Вадим Александрович?
Поднимаю взгляд на выросшего рядом официанта.
— Разрешите, я уберу? — выразительно смотрит на осколки у меня в руке.
А я, почему-то, смотрю на записку, которую случайно придавил туфлей и на «… расти большой» на маленьком клочке бумаги.
  
Глава четырнадцатая: Барби
 
Утро воскресенья ленивое до безобразия.
В последнее время я встаю намного раньше будильника, и иногда по вечерам чувствую тревогу. Понятия не имею, откуда она — в последнее время я стала спокойнее. Точнее, я стала меньше дергаться после того, как отвоевала у Авдеева право рожать здесь, дома, и право рожать без его присутствия. Эти маленькие победы вселили надежду, что в далеком-далеком будущем я нащупаю правильный подход к этому камню, и смогу выторговать себе еще что-то…
Но тревога все равно мелькает.
Возможно, потому что до родов остается всего пара месяцев, и каждый прожитый день приближает меня к в дню Х.
Но сегодня все на удивление хорошо.
Я сижу на кухне, пью чай и в блокноте от руки делаю наброски своего следующего глиняного творения. У меня всегда неплохо получалось рисовать, хотя я чистой воды самоучка и мои рисунки определенно далеки от правильных пропорций и свето-тени, но мне важна суть — я как будто поверила в свои силы и хочу попробовать сделать еще кое-что. Маленькую супницу. Совсем крохотную. Для Авдеева-младшего. И надеюсь, она ему понравится.
День Рождения Вадима был вчера.
Я провела его в своей гончарной студии, с головой уйдя в творческий процесс. О нем не думала. Почти.
Что стало с моей чашкой, понятия не имею. Дошла ли она до адресата? Выбросил ли он ее, разбив о стену, или просто передал кому-нибудь из работников в доме? Я не знаю. И, как ни странно, мне все равно. Я сделала то, что должна была. Поставила свою маленькую, кривую точку и по крайней мере не спрятала голову в песок. Или просто устала воевать?
Сегодня я встречаюсь с Лори, поэтому с эскизом заканчиваю к десяти. Галина Петровна сегодня выходная, так что я планирую вернуться домой только поздно вечером, чтобы не торчать в этих хоромах в гордом одиночестве. А Лори для этого просто идеальный напарник.
Она написала мне еще утром, предложила погулять по городу и поболтать. Я согласилась, не раздумывая. Увидеть ее, поговорить с ней — это как глоток свежего воздуха.
Мы встречаемся в центре, у Оперного театра. Лори выглядит, как всегда, сногсшибательно. В простых белых джинсах, кашемировом свитере и кедах она умудряется выглядеть так, будто только что сошла с обложки «Vogue».
— Крис! — она обнимает меня очень осторожно, и я утыкаюсь носом в ее пахнущие Норвегией волосы — понятия не имею, что за запах, но для меня Норвегия пахнет именно так. Отступает на шаг, смотрит на мой уже внушительный, обтянутый мягким кашемировым платьем живот. Улыбается просто как солнышко. — Ты такая кругленькая, Крис! Боже, аккуратная, маленькая!
— Ты прикалываешься? — Я закатываю глаза, но все равно растягиваю губы в ответ. — Я похожа на бегемота.
— На бегемота была похожа я, с шутовской двойней, а ты просто Дюймовочка! — Лори, получив мое разрешение, гладит живот.
Мы идем по Приморскому бульвару. Солнце светит, море блестит, пахнет йодом и жареными каштанами. Мы болтаем без умолку, как будто не виделись сто лет.
Я рассказываю ей про свою гончарную студию, про то, как глина успокаивает нервы, про свои кривые тарелки и уродливые вазы. Она смеется, говорит, что я нашла свое призвание.
— Ты не представляешь, как мне тебя не хватает на работе, — говорит Лори с абсолютно искренним сожалением в голосе. — Без тебя — как без рук. Тебе нет замены, Крис. Я уже даже не ищу.
Я задираю нос, прекрасно понимая, что это просто ее доброта. Лори всегда справляется — с детьми, с работой, с Димой. А еще она не спрашивает про Авдеева, про нас, не задает вопросов, на которые мне точно не хотелось бы отвечать, и я благодарна за это. Она болтает, как раньше, до всего этого.
Как будто ничего не произошло, и теперь у наших прогулок просто немного другие декорации.
Лори рассказывает про близняшек — что они уже уверенно встали на ноги и превратили их идеальную квартиру в полосу препятствий. Про Диму, который активно пополняет их словарный запас постоянной болтовней. Про новый проект в «Aura Financial», который обещает стать настоящим прорывом. Говорит много, быстро и весело. Я не дура — знаю, что делает это намеренно, чтобы в нашем разговоре не было неловких пауз. Старается отвлечь меня, и ее разговоры — как теплое одеяло, укрывающее от тянущего изнутри холода.
Но все-таки, когда присаживаемся на скамейку с видом на порт, спрашивает, как у меня дела — тем самым тоном, который не предполагает формальный ответ.
Мне хочется рассказать ей все. Про ледяные глаза Вадима, про то, что я просто… существую, про то, что мне тревожно, про золотую клетку, в которой я задыхаюсь.
  
Но я не могу.
Не имею права втягивать их с Шутовым в это все.
— Все хорошо, — улыбаюсь, используя остатки своего самообладания. — Мы с Авдеевым… нашли компромисс. Я не лезу к нему, он не лезет ко мне. Все цивилизованно.