Шипы в сердце. Том второй (СИ)

Ты ей тоже какие-то ценные указания дал, Авдеев?
Воронцова открывает толстую папку, лежащую у нее на столе. Мою папку.
— Я изучила все ваши документы из Осло. Мои норвежские коллеги проделали отличную работу. Все анализы в норме, беременность протекает без осложнений. Так что сегодня у нас с вами, по сути, ознакомительный визит. Поговорим, я вас осмотрю, и наметим дальнейший план. Хорошо?
  
Киваю.
Она задает вопросы. О моем самочувствии, о питании, о режиме дня. Я отвечаю односложно. Воронцова слушает внимательно, не перебивая, делая какие-то пометки.
— Кристина, — говорит она, когда беседа подходит к концу, — я вижу, что вы очень напряжены. Это понятно. Новая страна, новый врач… Но я хочу, чтобы вы знали: моя главная задача — это ваше здоровье и здоровье вашего малыша. Вадим Александрович очень… настоятельно просил, чтобы мы обеспечили вам самый лучший уход. И мы это сделаем. Но для этого мне нужно ваше доверие.
Я так устала от бесконечного «Вадим Александрович то, Вадим Александрович — сё», что уже нет сил реагировать злостью. Просто морщусь, как от приступа зубной боли.
Если бы мы были нормальной парой, если бы все было вовремя и запланировано — я бы, наверное, балдела от всего этого (но ведь тогда бы и никаких договоров не было?) А сейчас все это меня как будто душит.
Но я держу себя в руках. Вспоминаю, как учил психотерапевт — представляю, что между мной и всем остальным миром существует толстая-толстая прозрачная стена. Происходящее снаружи меня не трогает, оно там просто существует.
Осмотр проходит быстро и деликатно. Ирина Андреевна комментирует каждое свое действие, объясняет, что и зачем она делает. Я чувствую, как напряжение понемногу отступает.
Потом — УЗИ. Аппарат здесь еще более современный, чем в Осло. Огромный экран, объемное, цветное изображение.
— Ну, давайте знакомиться с вашим мужчиной, — улыбается Ирина Андреевна, водя датчиком по моему животу. — Имя уже придумали?
— Нет.
Боюсь, что Его Грёбаное Величество и эту привилегию у меня заберет. Может, захочет назвать его Александром, в честь отца? Какой смысл придумывать имя и называть им ребенка, если у Авдеева как обычно, будет на этот счет персональное императорское распоряжение?
Когда вижу профиль сына на экране, прижимаю ладонь к губам.
Боже, он же был не таким еще несколько недель назад. Разглядываю крошечный носик, сжатые кулачки. Он двигается, поворачивается, и я чувствую, как синхронно это ощущается в животе.
— Давно толкается? — спрашивает Воронцова, разглядывая моего ребенка со всех сторон.
— Несколько… недель, кажется.
— Все идеально, — наконец, улыбается. — Ваш сын растет и развивается точно по сроку, Кристина.
— А можно… — Заикаюсь и тут же втягиваю губы в рот. Хочу посмотреть еще, а как попросить — и можно ли? — не знаю.
— Хотите еще посмотреть?
Снова молча киваю.
В горле почему-то ком — не продохнуть.
Мой маленький Авдеев — такой же чертовски красивый, как его отец.
Не могу смотреть на того — так хоть на этого пока буду пялится.
— Он что — поет? — пытаюсь осмыслить вот это странное движение маленького рта. Точно улыбаюсь как дурочка.
— Поет или жует, — не спешит разубеждать Ирина Андреевна, — может, у вас там Челентано растет?
— Только если Авдеев даст на это распоряжение, — фыркаю.
Она распечатывает мне несколько снимков. Цветных, четких.
Когда одеваюсь, протягивает красивую новенькую карту беременности.
— Это наш предварительный план, Кристина. Здесь график ваших визитов и анализов. Я добавила консультацию диетолога, йогу и бассейн для беременных. Это очень полезно для спины. И еще посещение перинатального психолога.
Я смотрю на расписание. Все четко, по дням и часам.
— И еще одно. — Это Воронцова говорит уже когда я уже собираюсь уходить. — Следующее плановое УЗИ у нас через две недели. Это будет важный скрининг. Вадим Александрович сказал, что хотел бы присутствовать. Мы подберем время, удобное для вас обоих.
Я замираю у двери.
Он придет.
Сюда.
Будет стоять рядом. Смотреть на этот экран. На нашего сына.
Это просто… пиздец. Но у меня хотя бы есть время к нему подготовиться.
  
Глава одиннадцатая: Барби
 
Две недели проскальзывают я как-то живу.
Если до этого время тянулось медленно, как старая жвачка, то эти четырнадцать дней проносятся просто транзитом. И я, конечно, понимаю, почему.
Потому что сегодня день Х — Его Грёбаное Величество будет разглядывать наследника.
Я научилась дробить время на мелкие, незначительные отрезки, чтобы оно не казалось таким бесконечным, таким удушающим. Я живу от завтрака до обеда, от обеда до ужина, от визита к диетологу до занятия в бассейне. Я превратила свою жизнь в строгое расписание, в котором нет места для раздражающих и пугающих мыслей на тему: «А что будет потом…?»
Я почти научилась не думать.
Хожу на йогу для беременных, где инструктор с ангельским голосом учит меня «дышать животом» и «отпускать тревогу». Плаваю в огромном, пустом бассейне на цокольном этаже элитного СПА, и вода принимает мое тяжелеющее тело, даря иллюзию невесомости и свободы. Я сдала еще с десяток анализов, и Ирина Андреевна с улыбкой сообщила, что у меня идеальные показатели и даже отменила препараты железа.
Я — образцово-показательный инкубатор.
Здоровый, сильный, выполняющий свою функцию на отлично.
Я почти научилась не чувствовать.
Моим единственным убежищем, моим островком настоящей, живой жизни стала кухня. Она мне все так же ни кали не нравится, но зато теперь здесь есть Галина Петровна — моя добрая, пахнущая ванилью фея. Каким-то образом ей удается превратить этот выпестованный журнальный порядок в подобие места, где могла бы существовать нормальная человеческая семья. Сейчас я провожу здесь почти все время. Сижу за мраморной стойкой, поджав под себя ноги, и смотрю, как она готовит. Мы болтаем. Обо всем и ни о чем. О ее внучке, которая пошла в первый класс, но не здесь, а где-то в Аризоне — она по ней очень скучает. Обсуждаем цены на Привозе. Она учит меня делать блины «как годится». Она не лезет в душу, не задает лишних вопросов — просто говорит. И ее голос, смех и ворчание на непослушное тесто — единственное, что заставляет меня чувствовать себя… живой.
Я даже Лори вру, когда мы созваниваемся по вечерам. Говорю, что у меня все хорошо. Что мы с Вадимом нашли «разумный компромисс», что он заботится обо мне. Она, конечно, не верит, я слышу это в ее долгих паузах. Но Лори не давит. Просто говорит: «Если что, Крис — руки в ноги и к нам». Я знаю, что двери их дома всегда для меня открыты и мне немного легче от того, что всей этой выхолощенной стерильности есть хотя бы какая-то альтернатива. Даже если никогда ею не воспользуюсь, потому что не могу втянуть их в свою войну.
Я почти убедила себя, что со всем справлюсь.
Что смогу выжить в этой золотой клетке, выносить своего сына, а потом… потом что-нибудь придумаю.
А потом позвонила Алена и оказалось, что моя маленькая крепость внутри — никакая не крепость, а просто халтурный карточный домик.
«Кристина Сергеевна, завтра в десять утра у вас визит в клинику. Вадим Александрович заедет за вами в девять тридцать. Пожалуйста, будьте готовы».
Мне кажется, что если бы у Авдеева была возможность пойти со мной на УЗИ без непосредственного моего физического присутствия — он бы наверняка именно так и сделал, потому что ему даже по телефону со мной поговорить трудно. Брезгует сказать жалкий десяток слов.
Я стою перед огромным зеркалом в гардеробной и не узнаю себя.
  
За эти две недели живот вырос. Он больше не просто «заметный». Он — очевидный. Круглый, упругий, выпирающий под любой одеждой.
Я провожу по нему рукой. Я все чаще чувствую, как сын шевелится внутри — теперь я научилась это понимать. Легкие, едва уловимые толчки, похожие на трепет крыльев бабочки. И каждый раз, когда он о себе заявляет, от смеси страха и какого-то странного, болезненного восторга, у меня сжимается сердце.