Обещай помнить (ЛП)

  
ЛОЛА БЕЛЛУЧИ
 
ОБЕЩАЙ ПОМНИТЬ
   
ПРОЛОГ
 
17 ЛЕТ НАЗАД
АРТУР БРАГА
— Разгони эту чёртову машину, Конрад! — Молитва имеет оттенок требовательности, в то время как мой желудок делает миллион петель.
Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт! Идиот! Какой же я идиот!
— Я еду так быстро, как только могу, успокойся. — Говорит он, сосредоточенный на движении, как будто ситуация не требует спешки, как будто между мной и непоправимой ошибкой не было почти сорока километров, как будто моё отчаяние было неоправданным.
  
Я должен был вести машину. Мне следовало сесть в эту чёртову машину и ехать самому.
— Мы успеем вовремя, Артур. Дыши. — Сидя на заднем сиденье, Бруно сильно дёргает меня за плечи, пытаясь успокоить, но это бесполезно. Я буду чувствовать себя в безопасности только тогда, когда Лидия будет в моих объятиях, в безопасности, вдали от безумия её родителей.
— Есть новости о расписании рейсов? — Спрашиваю я, поворачиваясь на заднем сиденье и сосредотачиваясь на Педро, его слишком худое тело зажато между Бруно и Гектором, ноутбук у него на коленях, и он яростно печатает, пытаясь сделать то, что приведёт национальную безопасность к его порогу в считанные часы: взламывает систему безопасности аэропорта чтобы узнать планы полётов, и чтобы понять, осталось ли у меня ещё время.
— Пока нет. Слишком много уровней безопасности. Мне нужно больше времени.
— Если кто и может это сделать, так это он, Артур. Я знаю, это тяжело, но ты должен сохранять спокойствие.
— Спокойствие? — Для меня сейчас это слово-смех без юмора.
Я вытираю потные ладони о джинсы, но, похоже, это не оказывает никакого эффекта, они остаются влажными. Я делаю короткие вдохи, и не знаю, смогу ли я сделать несколько длинных, я не думаю, что в мире достаточно кислорода, чтобы я мог дышать спокойно, пока я не заберу свою любимую девочку.
Голосовое сообщение Лидии звучит в моих мыслях с каждой потерянной секундой, с каждой секундой, когда я не с ней. Не делай этого, молю я. Любовь моя! Пожалуйста, не делай этого! Подожди меня! Подожди меня! Пожалуйста! Пожалуйста! Я молча умоляю сам не зная кого, и боюсь закрыть глаза, которые кажутся полными песка.
Воспоминание о ситуации, из-за которой всё это произошло, обрушивается на меня, как ведро со льдом, взывая к моему сознанию, что я виноват. В этом полностью и абсолютно моя вина. Если бы я был твёрже, если бы я ясно дал понять, что она не одна, если бы я не был жалким трусом... я опускаю голову и поднимаю руки, чтобы поддержать её. Я не хочу закрывать глаза, но воспоминания давят на меня, делая невозможным смотреть в лицо как настоящему, так и прошедшему всего несколько дней назад.
Сухость в моём горле распространилась по всему рту, глазам и носу. Кузов внедорожника позади меня казался холоднее, чем следовало бы в жаркую ночь, или, может быть, это была просто моя кровь, холодно текущая по моим венам. Когда я посмотрел на испуганное выражение лица моей девушки, даже мой язык, казалось, был лишён влаги. На самом деле, более чем напуганной, Лидия казалась потерянной, почти как ребёнок, какой часто заставлял казаться её маленький рост.
Её голубые глаза слегка поблёскивали, красные, как и кончик её маленького носа. Её кожа, обычно бледная, покраснела от слёз, а губы в форме сердечка приоткрылись. Я посмотрел на свою девушку, и чувство стеснения в моей груди увеличилось в тысячу раз. Я знал, что должен был сделать, но я чертовски боялся. Это было глупо, я знал это, но знание ничего не меняло.
В другое время, в другой обстановке я мог бы поговорить с Лидией, о чём угодно, в том числе и о своём отце. Мы часто говорили о нём, о его несправедливых ожиданиях, о том, что всего, что я делал, никогда не казалось достаточным, о том, что он не видел во мне ничего, кроме наследника. Но говорить об этом в то время казалось неправильным. Это было несправедливо, когда она была напугана до дрожи.
— Прости, умоляла она, — я знаю, я знаю, что ты этого не хочешь, что твой отец ... твой отец не… он не ... — она запнулась на своих словах, прежде чем отказаться от них и спрятать лицо в руках, плача.
— Тише! — Прошептал я, чувствуя, как давление в моей груди становится ещё сильнее от осознания того, что каким-то образом Лидия чувствовала себя виноватой в том, что произошло. Это была не её вина. Никто, кроме судьбы, не был в этом виноват. — Это не твоя вина, любовь моя. Это не твоя вина, чёрт возьми, тебе не за что извиняться. — Я высказал свои мысли и на секунду отошёл от машины.
Но затем одним движением я обнял её и поцеловал в лоб. Маленькая девочка шестнадцати лет с силой дёрнулась от вырвавшегося у неё крика, и ещё больше слёз потекло по её щекам. Это не должно было быть так… Я строил для нас так много планов. Несмотря на наш юный возраст, с тех пор как я впервые почувствовал, как моё сердце забилось быстрее из-за неё, я знал, что хочу видеть её рядом с собой до конца наших жизней.
Я собирался поступать в университет. Через два года, после окончания школы, Лидия поступила бы туда же, куда и я. Мы бы жили вместе, мы бы выполнили всё, что планировали для нашей карьеры, и, самое главное, у нас была бы независимость от наших родителей, и тогда у нас появились бы свои дети.
Я потерял счёт тому, сколько раз представлял её босой и беременной, как в песне, и каждый раз улыбался как идиот. Парни продолжали приставать ко мне по этому поводу, но мне было всё равно, потому что то, что у нас с Лидией, чёрт возьми, это лучше и больше, чем любое чувство, которое может вызвать у меня дурацкие шутки моих друзей. Так не должно было быть. Нет. Так не должно.
Случайная беременность, когда ей всего шестнадцать, а мне восемнадцать, когда наши родители те, кто они есть. Мне даже не нужно было думать, чтобы узнать, какое решение они предложат, единственное решение, которое они увидели бы.
— Мои родители... мои родители... Они ... они захотят, — прошептала она, вкладывая так много места между словами, что было практически невозможно не видеть эмоциональную пропасть, в которую она падала. Это было невидимое, но пугающе глубокое пространство.
— Лиди, — попытался я, но она меня тут же прервала.
— Я знаю, что мы молоды... но, — начала она только для того, чтобы прерваться, когда её в очередной раз захлестнула неконтролируемая волна плача и она спрятала лицо у меня на груди. Через мгновение после того, как между нами установилась тишина, руки с длинными и тонкими пальцами инстинктивно потянулись к животу, как будто этот простой жест мог предложить некоторую защиту.
Я должен был что-то сказать. Успокоить её, дать ей чувство безопасности. Заверить, что всё будет хорошо, но я не мог. Я не мог думать ни о чём, кроме того факта, что мы всё сделали правильно. Мы использовали презервативы, Лидия принимала таблетки, мы внесли свой вклад, но проклятая Вселенная не сделала своего. Почему именно мы?
Я избегал закрывать глаза, опасаясь мыслей, которые придут мне в голову.
Тем не менее, суровое лицо, никогда ничем не удовлетворённое и всегда говорящее мне, насколько я неправ и насколько я неадекватен, появилось в моих мыслях.
Итак, я просто стоял там, держа её за руки, молча, пока она плакала, винила себя и страдала, не зная, что делать. Хаос в моей голове не оставлял места ни для чего другого, ни для каких-либо разговоров и мыслей о том, что я должен был бы сказать. И после нескольких часов ничего не делания, я отвёз Лидию домой, но сам не отправился домой, а сделал единственное, что мог, - позвал свою семью, не ту, в которой я родился, а ту, которую я выбрал для себя.
  
Я отправил сообщения своим друзьям, и когда я добрался до нашего места, которое мы создали по соседству, когда были ещё детьми, Бруно, Педро, Гектор и Конрад уже были там. В маленьком помещении в доме Бруно не было ни телефонного сигнала, ни интернета. И это было именно то, что мне было нужно в тот момент: тихое место, где меня выслушали бы и поддержали, чего не случилось бы в моём доме, когда я рассказал бы всё отцу.