Порочная красавица (ЛП)

Его родители любят устраивать такие вечеринки. Мои же любят есть размороженные ужины перед телевизором.
— В книге говорилось, что это должно быть суперсексуально. Ты должна быть, типа, вся на взводе прямо сейчас. — Он поджимает губы, пытаясь выглядеть суровым. — Ты не кажешься очень возбужденной.
— Если не считать попытки не намочить штаны из-за того, что я так сильно смеюсь, то я очень возбуждена.
  
Паркер проводит пером ниже по моему животу, над тазовой костью, по верхней части бедра. Когда он проводит пером между моих ног и я вздрагиваю, он улыбается.
— На тебе нет штанов, — шепчет он и наклоняется, чтобы поцеловать меня.
— На тебе тоже. — Я провожу рукой по его напряженному члену, который беспокойно дергается у меня возле ноги.
Его улыбка, которая всегда наготове, появляется снова.
— Как это мне так повезло быть с самой наблюдательной девушкой в городе?
Теперь моя очередь притвориться оскорбленной.
— Наблюдательная? То есть ты говоришь, что любишь меня за мой ум?
Его улыбка исчезает. В его глазах появляется такой теплый взгляд, что я чувствую, как меня обдает жаром.
— Да, я люблю тебя за твой ум. И за твое сердце. И за твою душу, и за твои глаза, и за твои волосы, и за твою улыбку, и за то, что я чувствую себя ростом в десять футов, когда ты смотришь на меня. Я люблю тебя, потому что рядом с тобой я больше становлюсь собой. Рядом с тобой, Бел, я самый лучший из всех, кем когда-либо буду.
Паркер прижимается горячей щекой к моей груди. Мое тело гудит от радости. Я обвиваю его руками и закрываю глаза, мое сердце так переполнено, что вот-вот разорвется.
Никто никогда не говорил мне, что всё может быть так. Никто никогда не говорил, что будет так легко потеряться в красивом, блестящем мальчике. Потерять себя и найти себя, всё сразу.
Без предупреждения дверь спальни Паркера распахивается и с оглушительным грохотом ударяется о стену. Мы оба подпрыгиваем под простынью.
— Кто там у тебя в постели, парень? — гремит отец Паркера. — Только не эта чертова шлюха!
Внезапным движением, которое заставляет меня ахнуть от шока, простынь срывается. Мы с Паркером, обнаженные в объятиях друг друга, в ужасе смотрим на мертвенно-бледное лицо его отца. Паркер вскакивает, пытаясь накрыть меня простыней, но его отец наотмашь бьет его по лицу, отчего сын пошатывается. Он натыкается на стул, теряет равновесие, ударяется о комод, а затем падает на пол. Билл Максвелл искоса смотрит на меня, когда я съеживаюсь на кровати и начинаю плакать.
— Еще раз найду тебя в этом доме, маленькая мексиканская шлюшка, и ты раздвинешь ноги перед обоими Максвеллами.
Паркер вскакивает на ноги. В ярости с красным лицом он бросается на отца, но слишком поздно. Мужчина постарше, бывший квотербек, широкий в плечах и сильный, как бык, наносит Паркеру удар в солнечное сплетение, который сбивает его с ног.
Я кричу, когда Паркер врезается в стену. Все окна дрожат от силы удара. Он соскальзывает на пол, хватаясь за живот и хватая ртом воздух.
Прежде чем его отец выходит из комнаты, он смотрит на меня, съежившуюся на кровати, на его сына, хватающего ртом воздух на полу, затем поправляет галстук и проводит рукой по волосам. Он даже не вспотел.
— Мой сын не будет водиться с прислугой. Тебе нужно принять решение, парень. Оставить себе свою шлюху или оставить себе наследство. Если ты выберешь ее, то останешься без гроша, слышишь? — Он смотрит на меня с ненавистью в глазах и злобно шипит: — Не трать всю свою жизнь на никчемную коричневую киску.
Когда он уходит, я сползаю с кровати и подлетаю к Паркеру. Я сворачиваюсь в клубок рядом с ним, прячась, всхлипывая, слушая, как Паркер хрипит и задыхается, изо всех сил желая, чтобы я была другой девушкой, достаточно хорошей для кого-то вроде него, достаточно хорошей для его родителей, его будущего и всего того, что ему суждено было сделать,
Другими словами, хотела бы я быть белой.
***
Частный самолет приземляется на взлетно-посадочную полосу, и я просыпаюсь от толчка.
Мое сердце бешено колотится. Затылок покрывается испариной. Я нащупываю в сумочке лекарство и запиваю таблетку глотком воды из бутылки Evian, стоящей на маленьком столике передо мной. Затем я на мгновение замираю, позволяя своему дыханию замедлиться, а ужасным образам и чувствам из сна – рассеяться.
Ночные кошмары, ненависть к себе и старые горькие воспоминания. Так всегда бывает, когда я приезжаю домой. Вот почему я так редко это делаю.
На взлетно-посадочной полосе меня встречает частный автомобиль, который заказала для меня Табби. Я взяла с собой только самое необходимое – я не собираюсь задерживаться надолго – и вскоре мы с молчаливым водителем уже едем к дому моей матери. Он то и дело поглядывает в мою сторону через зеркало заднего вида. Я рада, что на мне солнцезащитные очки и что я повязала волосы шарфом; меньше всего мне хочется, чтобы меня узнали. Именно здесь.
Еще одна причина, по которой я так редко приезжаю домой.
Дорога до ранчо не долгая, но к тому времени, когда я наконец стою на крыльце дома моей матери с сумкой Louis Vuitton в руках, я чувствую себя меньше, чем когда-либо за последние годы.
Я чувствую себя униженной.
Я оглядываю невзрачный двор, курятник, который моя мать отказалась снести даже после того, как смогла позволить себе покупать яйца, бескрайние возделанные поля по одну сторону дороги за белым дощатым домом и дикие заросли кустарника и мескитового дерева по другую.
Боже, как я ненавижу это место.
Я нажимаю на звонок. Мама открывает дверь. Мгновение мы молча смотрим друг на друга. Она выглядит старше. Похудевшая. В ее иссиня-черных волосах гораздо больше седины.
— Hola, mama, — тихо говорю я.
Она смотрит на спортивную сумку у меня в руках, но не спрашивает, надолго ли я приехала. Ее темные глаза встречаются с моими. Она мгновение изучает мое лицо, а затем говорит по-испански: — Я только что приготовила позоле. Проходи. Оно еще теплое.
Мы заходим внутрь. Как только я переступаю порог, на меня наваливаются мрачные воспоминания, старые призраки, которые давно ждут в холодных могилах моего возвращения.
Я и забыла, какой маленький этот дом. Всё точно такое же, как в тот день, когда я подростком уехала в Нью-Йорк, вплоть до горшков из макраме, наполненных сухими папоротниками, которые свисают с потолка, и пыльных стопок журналов National Geographic, заполняющих два книжных шкафа по бокам от простого кирпичного камина.
Глубоко вздохнув, я бросаю сумку на диван в гостиной. В последний раз, когда я была здесь, это было осенью, во время сбора урожая, воздух благоухал насыщенным ароматом вспаханной земли. Сейчас весна, прохладно и свежо, и в воздухе пахнет удобрениями.
Этот запах всегда угнетал меня.
Мама ставит на кухонный стол дымящуюся миску с позоле. Я снимаю туфли на каблуках, очки и шарф, выдвигаю стул из-за круглого деревянного стола, за которым я ела все свои детские блюда, и сажусь.
Она садится напротив меня и наблюдает за тем, как я начинаю есть. Мама смотрит на часы с бриллиантами на моем левом запястье, на ожерелье из черных жемчужин у меня на шее, на такие же жемчужины в моих ушах. В ее взгляде чувствуется тяжесть и ощутимое тепло, как от прикосновения руки.
— Пять лет. Ты хорошо выглядишь, mija. Правда, слишком худая.
Я прихлебываю суп. Он восхитительный, единственное блюдо, которое она готовит превосходно. Я скучала по нему, по этому сытному крестьянскому супу. И, хоть я и удивлена, осознаю, что также скучала и по ней.
  
Я глубоко переживаю за свою мать, но находиться в ее присутствии – все равно что сдирать струп до того, как рана успеет зажить. Снова и снова.
— В Нью-Йорке нет ни одного приличного мексиканского ресторана.
— В Нью-Йорке нет ни одного приличного заведения.
Мы оба знаем, о ком говорим, но продолжаем делать вид, что не знаем.
— Поля выглядят неплохо.