Полётов

– Не волнуйтесь, – сказала она мягко. – Я не кусаюсь. Может, будем на «ты»? – она улыбнулась, и в уголках её глаз появились едва заметные морщинки.
Лёнька сглотнул.
– Конечно… да… на «ты», – он запнулся.
И с этими словами она направилась в ванную, оставив его стоять посреди коридора с ощущением, что вся его жизнь только что перевернулась.
Лёнька стоял в коридоре, прислушиваясь к звуку льющейся воды из ванной. Елена Павлинова – не с экрана, не с фотографии, а живая, настоящая – принимала душ в его ванной. Её мокрый плащ висел на дверце шкафа, туфли со сломанным каблуком стояли в прихожей. Он медленно вернулся на кухню, машинально поправляя расставленные чашки.
  
Время тянулось бесконечно. Лёнька сел за стол и уставился на жёлтые обои с выцветшим рисунком из мелких цветочков. Часы на стене громко тикали.
Шум воды стих. Через несколько минут дверь ванной открылась, и в кухню вошла Елена – с влажными волосами, обёрнутыми полотенцем, в той же блузке, но без жакета, и в юбке, которую, видимо, отряхнула и привела в порядок. Свежая, сияющая, с розовым от горячей воды лицом, на котором не осталось ни следа макияжа. Без грима она выглядела моложе, человечнее, и от этого только красивее. Ей было под тридцать, но сейчас, с собранными назад влажными волосами и без косметики, могла сойти за его ровесницу – если бы не выражение глаз, в которых читался опыт прожитых лет.
– Я чувствую себя заново рождённой, – сказала Елена, улыбаясь. – У вас… у тебя отличный напор воды. В моём доме на пятом этаже вечером вода еле течёт.
Затем она прошла к холодильнику и открыла его, словно находилась в собственной квартире. Лёнька замер, наблюдая, как Елена изучает содержимое полок, наклонив голову и выискивая что-то среди банок с солёными огурцами, пакетов с творогом и половины варёной курицы, завёрнутой в вощёную бумагу.
– М-да, – выпрямилась и задумчиво посмотрела на него. – Типичный холодильник студента-холостяка. Давай посмотрим, что тут можно сделать.
Лёнька хотел было возразить, сказать, что может сходить в гастроном и купить что-нибудь более подходящее, но Елена уже деловито выгружала на стол продукты: пару картофелин, луковицу, банку зелёного горошка, пачку сливочного масла, несколько яиц.
– Так, – продолжила, теперь открывая шкафчики над раковиной, – крупы наверняка здесь. А специи?
Лёнька молча указал на полочку возле плиты, где стояли несколько стеклянных баночек с перцем, лавровым листом и какой-то смесью, которую когда-то привёз бабушке её коллега из Грузии. Елена довольно кивнула и принялась осматривать кастрюли и сковородки, развешанные на крючках у плиты.
– Я сделаю нам ужин, – объявила с такой естественностью, словно каждый день готовила на этой кухне. – Надеюсь, ты не против? Когда я нервничаю, мне помогает готовить. А сегодня у меня был… скажем так, насыщенный день.
– Конечно, – выдавил Лёнька, не в силах оторвать взгляд от её рук, которые так уверенно двигались в пространстве его кухни. – Только не надо беспокоиться…
– Никакого беспокойства, – Елена улыбнулась, доставая с полки сковородку. – Я с удовольствием. В театральной столовой отвратительно кормят, а в ресторанах вечно на меня все смотрят. Представляешь, однажды официант попросил автограф прямо на счёте!
Засмеялась, и этот смех, тёплый и искренний, что-то сдвинул внутри. Лёнька впервые за вечер улыбнулся – неуверенно, но от души. Елена заметила эту перемену и одобрительно кивнула.
– Так-то лучше, – сказала. – А то ты сидишь с таким лицом, будто тебя вот-вот расстреляют. Расслабься. Я обычный человек – ем, пью, чищу зубы по утрам. И готовлю иногда, хотя и не слишком часто.
Повернулась к плите и зажгла конфорку. Синее пламя вспыхнуло под сковородкой, на которую Елена ловко шлёпнула кусок масла. Лёнька наблюдал, как нарезает картошку тонкими кружочками – быстрыми, уверенными движениями. Её пальцы, которые он столько раз рассматривал на фотографиях, двигались с той же изящной точностью.
– Ты в педагогическом учишься, да? – спросила Елена, не оборачиваясь, продолжая нарезать овощи.
– В педе, да. Исторический факультет, второй курс, – ответил Лёнька.
– И как, нравится будущим школьникам про революцию рассказывать? – бросила лук на сковородку, и кухню наполнил шипящий звук и острый запах.
– Вообще-то я не хочу в школу, – вырвалось у него неожиданно искренне. – Мечтаю о настоящих исследованиях. Знаете… то есть, знаешь, у нас всё больше про классовую борьбу, а я хотел бы копаться в архивах, изучать обычных людей, их письма, дневники.
Елена бросила на него быстрый, оценивающий взгляд через плечо.
– Неожиданно, – сказала с новым интересом в голосе, помешивая картошку на сковороде. – Молодец. Собственное мнение – большая редкость в наши дни. Большинство людей просто повторяют то, что от них ожидают услышать.
Открыла банку с горошком и слила воду через дуршлаг. Каждое движение было точным, экономным. Лёнька вдруг подумал, что так же Елена, наверное, играет на сцене – каждый жест продуман, каждый взгляд имеет значение.
– Расскажи о своей семье, – попросила, разбивая яйца в миску и энергично взбивая их вилкой. – Ты живёшь с бабушкой, но где твои родители?
Лёнька сглотнул. О родителях ему говорить не хотелось – слишком болезненно. Но что-то в голосе Елены – искренний интерес, лишённый дежурной вежливости – заставило ответить.
– Мама ушла, когда мне было двенадцать, – сказал, разглядывая заусенец на большом пальце. – Вышла замуж второй раз. Иногда приезжает с подарками, звонит по праздникам. А отец… он ещё раньше исчез. Мы встречаемся пару раз в год – обедаем в столовой возле его работы. Сидим, молчим. Он смотрит на часы, я – в окно. Никому это не нужно, на самом деле.
Елена молча кивнула, выливая яйца на сковородку поверх картошки. Шипение масла на мгновение заполнило тишину.
– Я тоже росла с бабушкой, – сказала наконец. – Моя мать была актрисой в провинциальном театре. Вечные гастроли, репетиции, романы. Я видела её пару раз в год, не больше.
Это признание – личное, неожиданное – заставило Лёньку поднять глаза. Елена стояла к нему спиной, колдуя над сковородкой, но в наклоне её головы, в чуть опущенных плечах читалась давняя боль. Он никогда не слышал эту историю в интервью, никогда не читал о её детстве в журналах. Это было что-то настоящее, не для публики, и он вдруг осознал, какой привилегией было услышать это.
– Бабушка – самый близкий человек, – произнёс Лёнька, и Елена, не оборачиваясь, кивнула.
– Бабушки часто спасают нас от одиночества, – сказала, и в её голосе прозвучала нежность. – Моя научила меня готовить. Говорила, что актрисы часто остаются голодными, если не умеют сами о себе позаботиться. Была мудрой женщиной.
Елена выключила газ и повернулась к столу, держа сковородку в руке. Поставила перед Лёнькой две тарелки – бабушкин старый сервиз, слегка потрескавшийся от времени, но всё ещё красивый. Разделив содержимое сковородки, создала на тарелках нечто, напоминающее картофельную запеканку с яйцом и горошком. Сверху посыпала блюдо травами из бабушкиных запасов.
– Вуаля, – сказала с улыбкой. – Ужин подан. Ничего особенного, но горячо и сытно.
Села напротив него за маленький квадратный стол, так что их колени почти соприкасались под столешницей. Лёнька осознавал эту близость. Елена этого, казалось, не замечала – или делала вид, что не замечает. С удовольствием принялась за еду, издав тихий звук удовольствия после первого же кусочка.
– Не так уж плохо, – оценила она своё творение. – Попробуй, пока не остыло.
  
Лёнька послушно взялся за вилку, но есть было трудно – каждый кусок проглатывался с трудом. Сделал глоток чая, чтобы протолкнуть первую порцию, и был вознаграждён одобрительной улыбкой Елены.
– Так о чём мы говорили? – спросила, отправляя в рот очередной кусочек. – Ах да, семья. Значит, ты вырос без отца. Это, наверное, было непросто.
– Не знаю, – честно ответил Лёнька. – Я не помню, как это – иметь отца. Бабушка старалась, чтобы я ни в чём не нуждался.