Змейские чары

Пауза тянется, мучительная, словно нож в ране.
И в конце концов:
— ТЫ СУДИЯ? — спрашивают существа в унисон. Их голоса не громче того звука, с которым сталкивались колеса, не похожи на визг или скрежет, они иные: вонзаются в уши, будто две стальные спицы, и сквозь жуткую боль Дафина чувствует, как по шее текут струйки теплой крови. Кровь разбивается на капли, которые взмывают перед ее лицом и складываются в алые буквы. — ТЫ СУДИЯ?
  
Она видела, как отец вершил суд.
Она и не думала, что придется делать то же самое.
— ТЫ СУДИЯ?! — в третий раз спрашивают колеса, и становится ясно, что это последняя возможность ответить.
— Да, — говорит Дафина и сама себя не слышит. — ДА!
— ОНА ОБМАНУЛА МЕНЯ, — тотчас же заявляет левое, золотистое колесо. — ОТДАЛА НА ВОСПИТАНИЕ СВОЕГО СЫНА, ПОТОМУ ЧТО ОН БЫЛ ЕЙ НЕ НУЖЕН. Я ЕГО ПОЛЮБИЛА. ТЕПЕРЬ ОНА ТРЕБУЕТ ЕГО ВЕРНУТЬ.
— ОНА ОБМАНУЛА МЕНЯ, — не отстает правое, серебристое. Оттого что спицы теперь вонзаются по очереди то в одно ухо, то в другое, не легче. — Я ОТДАЛА ЕЙ СЫНА НА ВРЕМЯ, ПОТОМУ ЧТО НЕ МОГЛА ЕГО ВОСПИТЫВАТЬ. ТЕПЕРЬ ОНА НЕ ОТДАЕТ! Я ХОЧУ ЕГО НАЗАД! ПУСТЬ ОНА ВЕРНЕТ МОЕГО РЕБЕНКА!
— РАССУДИ!
— РЕШИ!
— КТО ИЗ НАС ЕГО МАТЬ?
— ТВОРИ СВОЮ ВОЛЮ…
— …ТАКОВ ДА БУДЕТ ЗАКОН!
Вновь пауза вонзается в тело, как нож в неумолимой руке. Дафина пошатывается от боли: ноги едва держат, колени подгибаются. Что же делать, что делать? Во что она вмешалась? Как ей решить спор этих… женщин? Колеса горят, очи смотрят не мигая. Тропа, ведущая прямо, зовет и торопит.
«Твори волю свою».
— Покажите мне… — говорит Дафина и вновь себя не слышит. Скрипнув зубами, продолжает, выталкивая слова по очереди: — Ребенок. Покажите. Сейчас.
Колеса еще немного молчат, а потом вспыхивают так ярко, что Дафина зажмуривается. Вновь открыв глаза, она видит посреди перекрестка еще одно действующее лицо, только оно не летает, а копошится.
Мальчик.
До чего странный мальчик…
С виду всего пару месяцев — совсем кроха, и ползать не должен. А он, судя по всему, даже бегает. Голый. Кожа серебристая, на голове копна волос стального цвета, глаза сияют, как две луны, на пальчиках чернеют острые коготки. Смотрит на царевну-витязя снизу вверх и улыбается; по темно-лиловым губам скользит раздвоенный фиолетовый язычок.
Дракуленок похож на маму, понимает Дафина. Ответ на заданный вопрос кажется очевидным, но что-то не дает сказать это тотчас же. Она приглядывается, одновременно задвигая жуткий страх, у которого множество причин, куда-то в отдаленные уголки чертогов разума.
В картине, что открылась ее взору, есть какая-то несуразность, неправильность… Асимметрия!
— Ребенок, — говорит Дафина, по-прежнему не слыша себя, но уже не пытаясь кричать. — Знает. Кого. Любит.
Взмахом руки она указывает на расстояние между дракуленком и колесами: едва появившись точно в центре перекрестка, он чуть-чуть сдвинулся в сторону золотого существа. Значит, оно ему дороже. Значит, оно и есть его мама.
— Он твой.
Колеса вновь начинают говорить, и на этот раз так быстро и громко, что кровавые буквы сливаются друг с другом, — даже если бы Дафина могла их прочитать, она бы не успела, но она не может, ибо перед глазами у нее все заливает красным, весь мир становится краснее некуда, и царевна-витязь теперь точно знает, какого цвета боль.
…пронзив толщу воды, луч разбивается о хрустальные кроны деревьев и пляшет радужным дождем по траве на берегу молочного ручья, где сидит высокий человек в белых одеждах, с виду не мужчина и не женщина, с гладким спокойным лицом, большеглазый и улыбчивый, всем своим видом выражающий спокойствие, какого не знают ни мир людей, ни мир змеев, ибо оно возможно лишь в краю безгрешных рохманов за Водой Субботней, куда попадают лишь избранные души да бесплотные лучи, чтобы потом отправиться дальше, дальше…
Дальше они идут вдвоем.
Точнее, Дафина идет, а дракуленок восседает у нее на плече, вцепившись коготками в кафтан и сопя на ухо. Он не умеет или не желает говорить, но в прищуренных глазах светится совсем не детский — и даже не человеческий — ум. Деревья в колдовском лесу становятся выше, но сами заросли уже не такие густые, и вокруг как будто светлеет, хотя на небе по-прежнему покачиваются и мерцают парные звезды. Знать бы, что здесь считается признаком рассвета.
Наступает момент, когда царевна-витязь уже не может обманывать саму себя: от усталости она засыпает на ходу, спотыкается о каждую кочку, заставляя дракуленка шипеть и вонзать когти в плоть.
В конце концов, беспомощно оглядевшись по сторонам, Дафина садится прямо на тропе, скрестив ноги, и прячет лицо в ладонях. Черная гладит ее по макушке. Это все сон, сон, она скоро проснется, и… ее повезут к колодцу, чтобы отдать балауру на съедение.
Дракуленок, пыхтя, сползает на землю и забирается в трайсту, проверяя припасы. Вскоре он начинает чавкать. Дафина, тяжело вздохнув, отбирает у него краюху, разламывает и возвращает половину.
Через некоторое время — час? два? пять? — царевна лежит на тропе, свернувшись клубочком, чувствуя спиной теплую серебристую шкурку мирно сопящего дракуленка, устремив взгляд в пустоту.
А потом она слышит музыку.
Где-то внутри нее притаилось интуитивное знание о том, что с тропы сходить нельзя, но теперь оно уже не кажется неоспоримым фактом. Флуер звучит тоскливо, как ветер в коридорах замка в ненастную ночь, и Дафине мнится, что там, за деревьями, есть тот, кто сможет ей помочь. Она отвечает на зов — решительно встает и идет влево, забыв про дракуленка. Тот, проснувшись, моргает ей вслед, тихонько шипит и, запустив руку в брошенную трайсту, вытаскивает клубок. Привязывает нить свободным концом к кустику на обочине и ковыляет следом за Дафиной, прижимая клубок к груди.
Музыка становится все громче и настойчивее, а еще — сложнее. Это не дойна, не жалоба на невыносимую бренность бытия, человеческого или змейского. Это нечто замысловатое, как философский диспут царя с каким-нибудь заезжим мудрецом, и хитроумное, как интриги бана Влайку. Мелодия, словно рыболовный крючок, тащит ее к рыбаку.
У самого края поляны царевне каким-то чудом удается схватиться за низкую ветку и перевести дух. Она лишь отчасти понимает, как здесь оказалась, но морок все еще действует, лишая страха. Дафина смотрит вперед.
Посреди поляны, залитой бледным светом — как будто лунным, даром что Луны в небе нет, — стоит человек, окруженный туманом. Мужчина. Не змей — слишком хрупкого телосложения, да и не слышала Дафина, чтобы у змеев были такие белые волосы. Одежда на незнакомце когда-то была белой, но истрепалась и запачкалась, так что теперь она серая, местами черная. У него и кожа белая, понимает Дафина, приглядываясь как следует, и длинные пальцы на дудочке, и та часть лица, что видна сквозь туман, цветом напоминают тесто. Он играет с закрытыми глазами.
Посмотрев вниз, она видит, что ноги музыканта… закопаны в землю до лодыжек. Судя по всему, он вырыл яму, встал в нее и забросал землей. Но зачем? Вновь взглянув на его сосредоточенное лицо, царевна замечает кое-что еще. В тумане, кружащемся возле музыканта, проступают фигуры.
Чьи-то обнаженные руки.
Чьи-то плечи, тонкие талии, окутанные полупрозрачной тканью, круглые пятки.
Чьи-то ясноглазые лица и длинные, очень длинные волосы.
Все это свободно парит над землей.
Чем внимательнее Дафина — и чем сильнее она освобождается от чар, — тем отчетливее слышится тихий женский смех и шепот на непонятном языке. Иеле летают вокруг музыканта, трогают его жемчужные волосы бестелесными пальцами, пытаются заткнуть дудочку, тянут за одежду. Он не перестает играть.
  
И тут по другую сторону поляны раздается шорох, и из кустов выбирается кролик. Обычный серый кролик с длинными мягкими ушами. Несмелыми прыжками подбирается он к музыканту, останавливается у его ног и, чуть помедлив, начинает рыть, с каждой секундой действуя все более сосредоточенно.