Змейские чары

И он объяснил, но сперва пришлось взять его за руку — совершенно черную, словно нарисованную руку, которая ощущалась живой, плотной и теплой, — и шагнуть прямо в тусклый свет, в пустоту. Последовал тошнотворный миг падения сквозь грязновато-белую круговерть, похожую на метель за окном. Метель в середине зимы, когда кажется, что в целом мире не осталось ничего живого, кроме стаи волков во главе с Пастырем…
  
Рука чернокнижника крепко сжимала ее ладонь, а голос как будто звучал внутри головы. Он говорил странные вещи, которые тем не менее казались понятными и даже смутно знакомыми.
 
 
страницы жизни страницы смерти
 
история у которой есть начало и однажды будет конец
 
герои трусы предатели влюбленные дети родители
 
правители наставники учителя лекари
 
буквы слова фразы
 
быть буквой быть словом
 
собой заслонить пустоту
 
жребий таков
 
мир огромная книга
 
и всегда был книгой
 
которая пишет себя
 
 
 
 
но буква есть буква и слово есть слово
 
бумажно-чернильное бытие не оторвется от плоскости
 
герои трусы предатели влюбленные дети родители
 
правители наставники учителя лекари
 
пишут себя как вздумается
 
не осознавая пределов
 
бумажности
 
чернильности
 
их жребий таков
 
мир огромная книга
 
и всегда был книгой
 
которая пишет себя
 
 
а что же парит над страницей чья
это рука с пером побывавшим в
сбивающей с толку 
внешней в черниль
ности за преде
лами вечнос
ти
 
 
герои трусы предатели влюбленные дети родители
 
правители наставники учителя лекари
 
не видят и не стоит им это видеть
 
знать что кто-то может вмиг
 
вычеркнуть тебя из книги
 
вычеркнуть будто и не было
 
не родился не жил не страдал
 
не любил и не умирал
 
не оставил следа
 
 
 
 
мир огромная книга
 
мир огромная книга
 
тонущая в
 
пус
 
то
 
те
 
 
— Ты вымарал змеев из Книги… из мира, — повторила Кира. — По моей просьбе…
Вокруг продолжалась неземная метель, но они уже не падали, а спускались по слишком широким ступенькам, будто предназначенным не для людей. Граманциаш по-прежнему держал ее за руку — крепко, до боли.
— Ты можешь то же самое сделать с кем угодно?
— Не совсем, — ответил Дьюла. — И, строго говоря, я не должен так поступать. Вымарывая что-то или кого-то, я порчу страницы собственной книги… Со змеями вышло и вовсе так, что я залил их чернилами. У меня не было другого выхода.
Кира начала кое-что понимать.
Чернила. Чернила на страницах!
Она остановилась на краю очередной ступеньки, свободной рукой схватила его за абсолютно черное запястье.
— Хочешь сказать, что… страницы, которые ты… — Она знала, о чем хочет спросить, но произнести это вслух оказалась не в силах. Сердце колотилось в груди, волосы на затылке встали дыбом. Не хотелось верить, что кто-то мог добровольно пойти на такой шаг.
— …испортил, — мягко договорил граманциаш. — Страницы, которые я испортил, — они из моей собственной Книги. Они в некотором роде я. Это на мне отражается, ты верно поняла — я меняюсь. Потому что мир есть Книга, и каждый человек в нем буква или слово — но вместе с тем еще одна книга. Он и есть та самая Книга. Да, наверное… трудно понять.
— Вовсе нет! — возразила Кира. — Это все объясняет!
«Quod est inférius…» — сказал кто-то.
Темный силуэт перед нею кивнул.
— У каждого граманциаша есть выбор. Можно жить скромно и тихо, тогда места хватит очень надолго — на сотни, если не тысячи лет. Сиди на одном месте, ни с кем не воюй, ни в кого не влюбляйся… на твоих страницах будут сплошные многоточия. И лишь когда их окажется негде ставить, ты вернешься в Школу — точнее, в ее библиотеку, — чтобы остаться там до конца времен. На дальней полке, покрываясь пылью.
— Но то, что сделал ты…
Черный силуэт пожал плечами. Воображение Киры дорисовало кривую улыбку на незримом лице.
— Сколько времени прошло?
— Четыре тысячи, — сказал он, — восемьсот пятьдесят девять дней.
 
Теперь, сердце мое, я расскажу тебе сказку…
 
  
О любви безмерной
 
Корчма стояла сразу за воротами, привалившись к городской стене — будто спьяну или от глубокой усталости. Крыша выглядела так, словно ноздреватый влажный снег, скопившийся за несколько часов ненастья, был для нее непосильным грузом и она готова была вот-вот провалиться. Время от времени, когда поднимался ветер, что-то издавало протяжный стон, и казалось, что дом просит о помощи, которая вполне может заключаться и в том, чтобы его добили, покончив с мучительным существованием. Для этого не понадобится много усилий — корчма рухнет и от тычка пальцем в нужную точку на северо-западной, самой слабой стене.
Людей, что пережидали непогоду внутри, за мутными, как глаза слепца, окнами, среди чадящих плошек, под низким и загаженным копотью потолком, это не волновало. Их было немного — наступил безжалостно поздний час, когда за липкими, колченогими столиками или у не менее грязной стойки оставались лишь те, кому некуда идти. Какой-то здоровяк с огромными кулаками — судя по одежде, охотник — тянул выдохшееся пиво, глядя в пустоту единственным глазом и хмуря брови. Два странствующих торговца, едва успевших войти в ворота, прежде чем те закрылись до утра, вполголоса расспрашивали усталого корчмаря, где бы им остановиться задешево, намекая, что согласны на его собственный чердак или сарай, а он, шмыгая простуженным красным носом, упрямо твердил, что таких мест в городе нет; лихой блеск в глазах чужаков ему не нравился. Еще один посетитель, юноша, сидел в дальнем углу, среди теней, словно пытаясь в них завернуться. У него было худое и бледное, незапоминающееся лицо под растрепанной копной темных волос. Одной рукой юноша в задумчивости подпирал голову, а другой вертел кусок черствого хлеба, больше напоминающего покрытый лишайником камень. Его пальцы и отчасти ладони были перемазаны сажей — а может, чернилами.
  
Неплотно прикрытая дверь корчмы поскрипывала от сквозняка, которым снаружи то и дело заметало ворохами мокрый снег, отчего у входа расползлась большая грязная лужа, скрывая плиту на полу — такую же перекошенную, как все строение. Скрип сменился громким визгом петель, за которым последовали приглушенный удар сапогом о торчащий край плиты и вереница замысловатых ругательств.