Таро Люцифера

— В смысле?
— Ты здесь теперь охранником работаешь. Круглосуточным. С правом проживания. Твой сквот же сгорел, так? Как папахен, урод, и накаркал. Вот и пользуйся.
— Невероятно… И с чего он так расщедрился?
— Уговаривать надо уметь, — с лисьей улыбочкой ответила Анна. — Потом ему пару картинок подаришь, он до потолка прыгать будет. Такой вот уговор. Я еще вчера хотела тебя обрадовать. Но решила навести порядок и устроить тебе праздник. Я молодец?
  
Анна вспрыгнула ему на колени. Завозилась котенком. Уткнулась носом в ложбинку под ухом.
— Ты меня любишь? — прошептала она.
— Анна, ты у меня ничего не брала?
— Не-а.
— Неправда.
— Правда!
— Я потерял очень дорогую вещь. Теперь у меня крупные проблемы.
— Вот я ее и припрятала, чтобы не было проблем. Кто же такой раритет в кармане носит? Или менты отберут. Или… В смысле, пропьешь. Ой, а что это у тебя?
Анна потрогала рукоять хлыста, болтающуюся на петле, захлестнутой на правой кисти Корсакова.
— Средство для воспитания малолетних воровок.
— Ой, как страшно! Садо-мазо со мной не катит, учти.
Она перегнулась через подлокотник, нашарила под креслом сумочку.
Щелкнул замок. Анна вновь прильнула к груди Корсакова.
В его ладонь легла колода карт. Показалось, что держали их в холодильнике, настолько ледяным был плотный картон.
— Странные они у тебя. Карты.
— Знаю.
— Это Таро Бафомета. Мне бабушка о таком рассказывала. Откуда они у тебя?
— Нашел. Теперь надо вернуть хозяину.
Корсаков раздвинул карты веером, поднес к свету. Сложил и сунул в карман.
— Ты, надеюсь, не пробовала ими поиграть?
— Что я — дура ненормальная.? Бабушка, слава богу предупредила, один расклад — и вся жизнь сделана.
— Кто она у тебя, бабушка?
— Ведьма.
— Правда?
Она кивнула, рассыпав по его лицу локоны, пахнущие пачулями и горьким миндалем.
— Да. Я тоже ведьма, только маленькая еще.
— Ведьмочка.
Корсаков положил пальцы на ее затылок и едва не захлебнулся от нежности. Долго ждал, пока не успокоится сердце. Свет поплыл в глазах, полных жгучей влаги.
— Побудь со мной, Анна. Неделю. Или год. Сколько выдержишь. Но не оставляй меня сейчас.
— Глупый. Я хочу быть рядом всю жизнь.
— Так не бывает.
— А у нас получится!
— Возможно…
Он прижал к себе Анну, так, что в своей груди услышал мерные удары ее сердца.
«Вот и все, вот и все, вот и все», — в унисон выбивали сердца.
На крыльце загрохотали, зашаркали и заскребли шаги. В нижний зал вломилась целая толпа. Шалая и возбужденная.
— Вот и все, — прошептал Корсаков.
Анна вздрогнула. Попыталась оторваться от него. Корсаков удержал.
— Не бойся.
Стальная змея хлыста, дрогнула хвостом и замерла, готовая в взвиться в смертоносном прыжке.
А из темноты уже наплывал рой колеблющихся огоньков. Трепещущие блики выхватывали уродливые, глумливо скалящиеся рожи, бусинки тупых глаз. Хваткие, закоргузлые пальцы.
«Довольно романтический конец у моей непутевой жизни», — отрешенно подумал Корсаков.
Приготовился встать и шагнуть на встречу смерти.
— А чой это вы тут делаете? — проблеял козлиный голосок.
— Вас ждем! — отозвалась Анна.
— Тады наливай!
В круг света вломился кривоногий мужичок, распахнувший в широкой улыбке щербатый рот. Он, радостно заблеяв, распахнул меха гармошки, и на весь Арбат грянуло:
— А-а! Возвращаюсь раз под вечер,
обкурившись до шиша.
Жизнь становится прекрасной
и безумна хороша.
И в ушах звон
шелестит травой.
Вломилась толпа арбатских и дружно подхватила:
Над рекой Нево-о-ой,
Над Невой-рекой
стоит туман.
Над дурман-травой
стоит туман.
А-а! Й-й-я. Иду!
Иду, курю!
Ку-рю-уу!!
Ритм отбивали, топая по полу и звеня бутылками.
— С новосельем, братишка! С новосельем! — заорали на разные голоса.
Анна соскользнула с Корсакова, впавшего в легкий транс от неожиданности. С ходу вошла в роль хозяйки, стала командовать, куда класть двери, предназначенные служить столом, куда ставить бутылки и кому кромсать закуски.
А Корсаков, словно издалека, смотрел на лица, клейменные вольной, никчемной жизнью. Всклоченные волосы. Радостной жадностью горящие глаза. Мятущиеся тени, как души в аду. Изломанные и трепещущие.
И чувствовал себя средневековым бароном, призвавшим на праздник весь городской сброд. И никому, даже хозяину замка, не дано знать, чем кончится сборище: глухим запоем, черной мессой или мятежом.
Сквозь радостную суету к Корсакову пробился Борода. Пахнул в лицо свежим водочным амбре.
— Лис, я уже домой рулил, а тут новость — ты новоселье справляешь. Хоть слово бы сказал!
— Я и сам не знал.
Борода плюхнулся на пол, тяжелую, крупной лепки голову прислонил к подлокотнику.
— Респект, Лис, респект. Такую королеву оторвал. Повезло. Мужики говорят, сама все замутила. Собрала народ, кто в вашем сквоте тусовался. Нарезала фронт работ. Они тут все отскребли. Проставилась, как полагается. Бабок на закусон выдала. А потом объяву кинула — Корсаков на гудеж всех зовет. Кто же от халявы откажется?
Он вдруг вскочил. Захлопал в ладоши, привлекая к себе внимание.
— Наро-од! Ша! Говорить хочу!
— Тише ты, — осадил его Корсаков.
— Не боись, хозяин! — проблеял гармонист. — Менты баблом заряжены по фуражки. Ни одна шавка не тявкнет. Все знают — праздник здеся!
Он выдал на гармошке моцартовский пассаж.
— Тихо! — крикнул Борода.
Повернулся к Игорю.
— На правах старшины цеха портретистов и рожемазов объявляю. — Он выдержал театральную паузу. — Сюр-приз!!
Гармонист грянул что-то из «Лед Зепеллин». Сводный хор пасынков Арбата подхватил на все голоса. Под безумный хорал плотная масса тел расступилась, образовав проход на лестницу.
Из темноты выплыла картина. На ней падал и не мог упасть снег, белый, как перья из ангельских крыльев.
Корсаков онемел от неожиданности.
Из-за рамы выплыло смущенное лицо Трофимыча.
— Ты?! — только и смог выдавить из себя Корсаков.
— Ага!
Трофимыч, несмотря на призрачный свет и мельтешение теней, смотрелся вполне живым.
— Игорек, прости. Не сдержался. Тиканул я отседа. Со страху. До дома побег. Думал, вещички собрать. Новая жизня же начинается!
Кто-то принял из его рук картину, и Трофимыч рванул к Корсакову. Оперся о подлокотники, жарко зашептал в самое ухо:
— И твое хозяйство решил вынести. Слетал в подвал. А там два сучонка уже шуруют. Сейф откопали и колоть его собрались. На меня волками зыркнули. Я и…
— Завалил?! — Корсаков вспомнил, что оставлял Трофимычу пистолет.
— Так с волками же, Игорек, иначе нельзя.
— Ну, блин, дед ты дал!
— Ну и дернул я из нычки твоей, что в руки поместилось. Штук пять коробок этих вытащил. Остальное не успел. Сунулся второй раз, а там и шандарахнуло. Извини, Игорек!
В голове у Корсакова зазвенело, как после хорошего удара.
— И как ты умудрился..? — с трудом выдавил он.
Трофимыч расплылся в улыбке. Отшатнулся.
— Гуляем, бля!! — заорал он и затопал ногами. — Давай, кучерявый, наяривай!
— Счас будет злая и матерая соляга! — объявил гармонист.
И, рванув меха, выдал нечто невообразимое.
— Холи пипл, вуду пипл!! — во всю глотку затянул гармонист.
  
И грянул безбашенный «Ленинград».
Все озарились улыбками, дружно бросились в пляс, заухали, захэкали и загрохотали. Каждый плясал свой танец. Истово и безудержно, неукротимо.