Таро Люцифера
Переулок был настораживающе пуст; редкие машины, припаркованные у бровки, казались неживыми. Чувство опасности, близкой и неотвратимой, стальным обручем давило на сердце.
Над головой в ветвях чахлого вяза забились вороны. Истошно заорали и черными крестами взмыли в вечернее небо.
Корсаков шарахнулся в сторону.
Из подъезда вышел седой мужчина в тренировочном костюме. До него было метров тридцать, и Корсаков решил обойти «спортсмена» по другой стороне.
Только сошел с тротуара, как за спиной взвыли тормоза.
Корсаков прыжком развернулся, пальцы стиснули рукоять пистолета.
Маленькая красная букашка мигнула фарами.
Ноги Корсакова словно влипли в асфальт. Он осознавал, что взъерошенный, с косо сидящим «стетсоном» и в перепачканном плаще со стороны выглядит глупо. Но не мог даже пошевелиться.
В окошко машинки высунулась белокурая головка.
— Привет художникам! — раздался веселый голос.
— Анна?
Пальцы на рукоятке пистолета дрогнули и разжались.
Глава пятнадцатая
Сквозь редкие, дымчатые тучи проклюнулся сырного цвета диск луны.
С высоты семнадцатого этажа пейзаж за окном казался макетом, сработанным в мастерской архитектора, озабоченного получением госпремии в области экономии стройматериалов.
Минималистическая, как детский набор кубиков, архитектура «спального района» угнетала изощренный глаз Корсакова. Практически всю жизнь он прожил в центре Москвы, живописные дворики, уютные горбатые улочки, сонные особнячки и помпезные знаки великих эпох стали естественной средой обитания, где дышалось и жилось совершенно по-особенному. Стоило оказаться среди хрущевских бараков или среди бетонных коробок «спальных районов», сразу же начинал чувствовать себя неуютно, а прожив больше одного дня, и вовсе заболевал душой.
«Это же какие сны снятся в такой „спальне“?» — подумала он. Но вспомнив, что и в барской усадьбе тоже одолевают кошмары, выгнал ненужные мысли из головы.
— Анна, чья это квартира? — спросил он, отвернувшись от окна.
— Моя.
Она вошла в кухню в домашнем: костюмчике для джоггинга с капюшончиком и в забавных тапочках-зайчиках на ногах. И Корсаков понял, что отсюда сегодня они уже никуда не уедут.
Уже выяснилось, Анна умела принимать решения и доводить их до конца.
В машине Корсаков не раз просил ее остановиться и выбросить его на любом перекресте, но Анна, поджав губы, лишь отрицательно мотала головой и до упора вдавливала педаль газа. Ее «божья коровка» оказалась на удивление ходкой и приемистой машиной, в потоке она ни чем не уступала расфуфыренным «мерсам» и «ауди». Вела машину Анна так сноровисто, словно права получила еще в детском саду.
Когда свернули с Кольцевой на Варшавское, и на горизонте возникли параллелепипеды микрорайона, Анна с улыбкой объявила: «Ты похищен без права выкупа». Корсаков здраво рассудил, что лучше этот сладкий плен, чем пыточный подвал у «близнецов», и не стал спорить.
Анна набрала воды в турку. Поставила на плиту.
— Квартира — педагогический экзерсис папочки. В стиле «почувствуйте разницу». Однокомнатная крохотуля на «задворках галактики» должна ясно дать понять непутевой дочери, что это все, что она заслужила. И все, на что она может рассчитывать при таком поведении.
Корсаков окинул взглядом кухню: нежные салатовые тона стен, обстановка, как из каталога «IKEA». Для банкирской дочери бедновато, но для девятнадцатилетней девчонки — выше крыши.
— Меня бы кто так воспитывал! — заключил он.
— Ага! Мне светит лишение наследства и отказ от дома, а он завидует!
Анна насыпала кофе в турку, стала помешивать ложкой.
— А работать не пробовала?
Анна сделала кислую мину.
— Как говорит папахен, в России больше нет смысла работать. За идею уже не модно, а за зарплату не получится. Все бабки уже распилены и заныканы на счетах в Швейцарии. Что касается бабок, папахену можно верить.
— Папа уже вернулся?
— А он разве уезжал? — удивилась Анна.
— Влад сказал.
— А-а-а… Это я ему лапши навешала, чтобы не мандражировал. А то звонил, блеял от страха, как козлик.
— Не хочешь узнать, что с ним?
— Не-а. — Анна встряхнула головой. — Пройденный этап.
Она ловко подхватила турку, когда шапка пены поднялась над краями. Разлила по чашкам. Перенесла их на стол. С полки достала пепельницу и пачку «Кэмела».
— Так, пьем кофе. Потом ты — в ванну, а я быстро что-нибудь соображу на ужин. — Не дав Корсакову возразить, она спросила: — Да, а почему ты на папиных бодигардов полез? Ушел бы — и все дела.
Корсаков попробовал кофе, удовлетворенно кивнул.
— Видишь ли, Аннушка, в годы моей юности было принято лезть в драку, если били своего. Даже если с этим «своим» ты был знаком всего пять минут.
Анна хмыкнула, посмотрела на свои ухоженные ногти.
— А я рожу тогда одному расцарапала, — с невинным видом сказала она. — Теперь он на больничном. Папахену пришлось ему премию выплачивать за расстройство здоровья.
Корсаков рассмеялся, ладонью прикрыв грудь, где под ребрами колыхнулась боль.
— Считай, что зачет сдала, — едва переведя дыхание, произнес он. — Наш человек!
— Берешь в ученицы?
Корсаков согнал с лица улыбку.
— Малыш, есть святое правило: можешь не быть художником — лучше не будь.
— Вот так все серьезно?
— Только так.
— Думаешь, я не смогу жить в сквоте?
Корсаков зло усмехнулся.
— Девочка, в сквоте бомжуют, а не живут. И уж тем более не работают. Многие тусуются, но самый умные не задерживаются. Как только сообразят, что можно легко подцепить какую-нибудь заразу, получить заточкой в спину или сесть на иглу, так только их и видели. Остальных ждет недолгая алкогольная или героиновая старость и смерть под забором. — Он устало махнул рукой. — Да что я говорю, ты сам все видела.
Анна, задумавшись, потеребила локон.
— Папа сказал, что Корсаков — это имя. Твои картины до сих пор в цене. — Она помялась. — А ты живешь на помойке. Это он так сказал, извини.
Корсаков пожал плечами.
— Имеет право. Ты же сама все видела. Помойка она и есть — помойка.
— Ну почему, Игорь?
Он протянул руку, погладил персиковый пушок на ее щеке.
— Как-нибудь расскажу.
* * *Он лежал в благоухающей пене и никак не мог расслабиться.
Сначала по мышцам катились стальные шарики судорог, потом заныли синяки и ушибы. А потом в голове началась свистопляска.
«Трофимыч… Коньяк… Леня Примак… миллион фунтов стерлингов на алименты… Трофимыч… кровь, капающая с потолка… черный кабинет… таро Люцифера… Иван… Славка-Бес… оружие… Мария… чужаки в подвале… Трофимыч… Жук… парящие снежинки на холсте… пожар… Жук… Трофимыч… Владик… Анна… Анна… Анна».
Он пытался сложить мельтешащие образы хоть в какую-то систему, но пасьянс не складывался, карты путались, сами по себе менялись местами, не давались в руки, жили своей, особенной, сумасшедшей жизнью…
Корсаков выдохнул и с головой ушел под воду. Глухая тишина залепила уши. Под плотно сжатые веки лезла мыльная вода. Но он терпел, знал, стоит вынырнуть, и адов хоровод в голове закрутится вновь.
Откуда-то сверху донеслись глухие ритмичные удары. Колени, торчащие из-под воды окатила волна холодного воздуха.
Корсаков вынырнул.
Анна, просунув голову в дверь, с любопытством разглядывала его тело.
— Глаза не испортишь? — проворчал Корсаков, подгребая пену туда, где у статуй крепили фиговый листок.
Анна прыснула смехом, покачала головой.
— Ужин подан, ваша светлость.
— Сиятельство, — поправил ее Игорь. — Мы, Корсаковы, князьями были.
Анна сделала круглые глаза.
— Ой-ой-ой! А мы, Шиманские, как вещает папахен, приехали в Витебск аж на двенадцати тарантасах. Вот так!
Корсаков брызнул не нее водой, и Анна, пискнув, скрылась за дверью.
* * *