Измена. Его (не) любимая жена (СИ)

Когда приезжает доставка, накрываю себе ужин прямо в зале. Забираюсь на диван, на журнальном столике ставлю свечи и зажигаю их. Включаю на компьютере свой любимый сериал и впервые расслабляюсь.
Перед сном пишу Марине: «Справилась с первым вечером. Всё хорошо».
Ложусь на чистый матрас, укрываюсь старым пледом. Завтра нужно будет купить новое постельное белье. Свое. Купить продукты. В идеале, еще бы сделать ремонт и устроить перепланировку.
  
У меня точно все должно быть хорошо.
  
Глава 20
 
— Привет, — голос подруги звучит странно, словно она очень устала. — Ты как?
— Выживаю, — отвечаю, поднимаясь с дивана, поправляя волосы. — А у тебя голос какой-то странный. Что-то случилось?
Она тяжело вздыхает, а потом молчит. Знаю, что ее бывший муж, Тимур, не просто узнал о дочери, а действительно старается участвовать в ее жизни.
— Тимур. Он вчера приходил. Принес Кате огромного плюшевого медведя и… сел с ней играть в куклы.
— И? — осторожно спрашиваю.
— Она его в гости звала. Спрашивала, когда он снова придет, — Марина замолкает, и в тишине я слышу, как сдерживает дыхание. — Он старается, Алин. Смотрит на нее так… как будто все эти годы искал. Сожалеет о потерянном времени. Самое главное, что я действительно это вижу.
— А ты? — задаю главный вопрос. — Что ты чувствуешь?
На другом конце повисает долгая пауза. Не хочу судить, правильно ли сделала Марина, не сказав бывшему мужу, что дочь выжила. Я бы и сама не знала, как поступила бы, окажись на ее месте.
— Не знаю, — наконец признается. — Думала, все заросло, забылось. А он словно сорвал пластырь, и под ним — все та же рана. Такая же свежая и кровоточащая. Я смотрю на него и вижу того человека, который… который подписал те бумаги. И в то же время вижу, как Катя тянется к нему, как она смеется, когда он качает ее на коленях. А внутри у меня все сжимается от боли и страха.
Мое сердце сжимается от ее боли. Я знаю эту боль — не такую, но свою. Боль предательства, после которого мир уже не может быть прежним.
— Слушай, — произношу мягко. — Ты сильная. Ты одна вырастила дочь, построила жизнь. Теперь у тебя есть выбор. Не нужно торопиться. Если хочешь — дай ему шанс, но на своих условиях. Если нет — имеешь полное право закрыть дверь. Главное — чтобы ты и Катя были счастливы. А боль… Она всегда будет частью нас. Но она не должна управлять нашей жизнью.
— Спасибо, — шепчет она. — Я подумаю. Как ты там?
— Поеду за новыми обоями. Надо же с чего-то начинать новую жизнь, — удается даже засмеяться.
— Обоями?
— Да. Если уж начинать новую жизнь, то с ремонта, а то тут все провоняло грязью. Еще неизвестно, чем здесь мой муженек занимался.
После разговора с подругой внутри у меня снова возникает неприятная тяжесть. В голове звучит ее история. Забавно, как прошлое может ворваться в настоящее и перевернуть все, что с таким трудом строилось.
Потянувшись, не даю себе больше лежать в постели. Решила, что у меня новый этап начинается, нужно довести до конца.
Час спустя я уже брожу между бесконечными стеллажами с обоями в строительном магазине. Рулоны с цветами, полосками, абстракциями сливаются в одно пестрое пятно. Я не могу сосредоточиться. Мысли возвращаются то к Марине, то к моей собственной жизни.
Задумавшись, я натыкаюсь на кого-то. Знакомый парфюм забивается в легкие, и, чего скрывать, сердце моментально учащается. Поднимаю голову и встречаюсь взглядом с карими глазами.
— Гражданка Одинцова, — гудит над головой низкий голос. — Вы, кажется, объявили войну не только мужьям-изменникам, но и строительным магазинам.
Демид стоит передо мной в простой темной футболке и джинсах, держа в руках банку с краской и несколько кистей. Без формы он кажется… более человечным. Более доступным. Простым.
Чувствую, как от этих странных мыслей щеки начинают гореть. Быстро одергиваю себя, даже чуть вперед встаю. Как раз под открытое окно.
— Майор, — выдавливаю я, чувствуя, как сквозняк совсем не спасает. — Я… выбираю обои.
— Вижу, — уголки его губ подрагивают. — И, судя по выражению вашего лица, это задача сложнее, чем штурм укрепленного района.
Я не могу сдержать улыбку. Шутка так себе, но почему-то от нее хочется смеяться. А еще он абсолютно точно описал мои эмоции.
— Что-то вроде того.
Между нами возникает короткая пауза. Я перевожу взгляд на рядом стоящий стеллаж с образцами.
— Если нужна помощь… Я, конечно, не дизайнер, но стену покрасить или обои поклеить — могу.
Я смотрю на него, на эту банку с краской в его сильной руке, на серьезное выражение лица, и что-то внутри меня сжимается. Не от страха. От чего-то другого.
— Вы серьезно?
— Алексей Курсаков был последним человеком, о котором я говорил несерьезно, — его взгляд становится твердым. — Если вы не против, конечно.
Я колеблюсь всего секунду. Потом киваю.
— Спасибо. Мне действительно нужна помощь.
Он коротко кивает, и в его глазах вспыхивает та самая искра, которую я уже видела раньше. Искра, которая говорит, что, возможно, не все мужчины — козлы. Некоторые просто приходят в нужный момент с банкой краски.
  
Глава 21
 
Демид
Стою на стремянке в её однокомнатной квартире, сдираю старые обои. Комната пахнет пылью, клеем и её духами — сладкими, напоминающими цветущий жасмин в вечернем саду, когда его аромат становится особенно густым и томным.
Она внизу, подметает пол, её волосы собраны в небрежный хвостик, на лбу размазана капля краски. Смотрю на неё и чувствую, как что-то сжимается внутри. Нечто давно забытое, тёплое и опасное.
Она смеётся над какой-то моей неуклюжей шуткой про сержанта и обойный клей, и этот звук бьёт прямо в солнечное сплетение. Столько света в одном человеке. Столько силы, после всего, что с ней сделали.
Опускаюсь вниз, чтобы отмерить новый кусок обоев. Она в это время тянется к верхней полке шкафа, пытаясь достать банку с краской. Замечаю, как стул под ней качнулся.
Инстинкт срабатывает быстрее, чем я могу это осознать. Ловлю её за талию, прижимаю к себе, не давая упасть. Она лёгкая, почти невесомая. Её тело на мгновение обмякает от неожиданности, а потом резко напрягается. При падении её кофта задралась, и мои пальцы касаются обнажившейся кожи у самого низа спины. Она невероятно нежная, почти шёлковая. Я невольно провожу большим пальцем по ней, и чувствую, как по её спине бегут мурашки. Её сердце колотится где-то рядом с моим. Дыхание становится прерывистым.
И тут во мне что-то обрывается. Тот самый тщательно выстроенный контроль, та самая дисциплина, что держала меня все эти годы. Голод поднимается из глубины. Я слишком долго был один. Слишком долго ни до кого не касался. А она… она живая, настоящая, и пахнет так, что голову сносит.
Наклоняюсь. Целую её. Сначала несмело, вопреки всему, потом — глубже, настойчивее, почти с отчаянием. Рука сама тянется к её шее, пальцы вплетаются в волосы. Я забываюсь. Забываю, кто я, где я. Есть только её губы, её тепло, её прерывистое дыхание.
Где-то на задворках сознания мелькает тревожная мысль, что надо бы остановиться, но тело не слушается. Оно жаждет, требует, колет и давит изнутри, и кажется, ещё секунда — и я не смогу себя сдержать.
И в этот момент я чувствую, как она замирает. Не отвечает. Не отталкивает, но и не участвует. Она просто… застыла. Как испуганная птица в руках.
Резко отрываюсь. Отступаю на шаг, задыхаюсь. Вижу её глаза — широко раскрытые, полные непонимания и страха. Того самого страха, который я видел в ночь, когда она убегала от мужа.
  
Чёрт. Чёрт возьми. Что я наделал?
— Прости, — хриплю я. Стыд накатывает такой волной, что темнеет в глазах. Я стал таким же, как он? Набросился, не спросив, не убедившись? Испугал её. Стал самым настоящим животным, не умеющим контролировать свои инстинкты. — Я… я не должен был.
Она пытается что-то сказать, но замечаю, как её губы дрожат, как тело напряжено.