Звери. История группы
Когда у нас случались загулы и она на кого‐то наезжала, мне нередко казалось, что сейчас мне наваляют. Потому что я с ней и, значит, должен отвечать за ее слова. Реально было очково, уже порой жилы тряслись, думаю, все, надо сейчас «розочку» бить и сваливать отсюда. Но все это проглатывали и просто млели от недоумения от такой ее резкости, и прокатывало. Но патовые моменты случались, я сидел и думал: «Лера, ну что же ты делаешь! Зачем?» Вроде неплохой человек, а она его с говном смешивает. А все сидят и не знают, что делать. С одной стороны, это очень прикольно, у нас же все лживые и двуличные, никто никому никогда не скажет такого в лицо. Даже если это правда. Все друг другу улыбаются, а потом за глаза говорят: «Да он же говно полное!» А она прямым текстом выдавала – это, видать, всех возмущало, но никто не мог ничего с этим поделать. Может, кто‐то и обижался. Но она жестко троллила, оскорбляла людей. И меня оскорбляла. А как же!
«Ты мой мальчик, малыш, ты мой плюсик. Такой позитивный, хороший. Ты плюсик, Ромочка». Меня это не особо трогало, потому что я и без нее знаю – плюсик. Я понимал, что она меня троллит и мы можем друг другу говорить все что угодно, потому что у нас очень теплые, близкие отношения, и со мной это не особо работало. Она знала меня как человека, ей было важно иметь такого друга. Потому что я, как ни крути, действительно плюсик и умею дружить, люблю это делать и готов помочь в любую секунду. У нас не было такого, чтобы: «Ой, я сейчас занят». Если у нее была проблема, она могла мне позвонить и сказать: «Рома, мне плохо, приезжай». И я приезжал. И она приезжала. Такая была дружба.
Однажды после очередной попойки в «Жан-Жаке» мы приехали ко мне домой. Было достаточно поздно. Что‐то там пили. Она мне плакалась, что все не так и все не то. Я говорю: «Лера, давай я тебя пофоткаю». Я зарядил фотоаппарат, она чего‐то мне там параллельно рассказывала, я отщелкал пару пленок. Просто мне хотелось ее запечатлеть именно такой, какой она была в тот вечер, сделать портреты. Она была расслабленная, пьяная, возлежала на диване… Утром она проснулась в гостиной, я говорю: «Лера, у меня сегодня премия МУЗ-ТВ». А она такая: «О! Я очень хочу пойти, я никогда там не была! Можно мне с тобой?» Я подумал почему бы и нет? Пошли! Она в чем была, в той одежде и пошла. Она просто не снимала ее с прошлого дня.
А в холодильнике стояло шампанское. Был примерно час после полудня. Мы бухнули на старые дрожжи и стали собираться на премию в «Олимпийский». Я нарядился в какой‐то пиджачок… Перед мероприятием мы заехали в магазин, где купили еще две бутылочки просекко по 375 мл, небольшие, чтобы было удобно с собой носить. К шести часам вечера приехали вместе на ковровую дорожку. Там были «Звери», которые несколько офигели, увидев нас таких: «О, Лера!» А еще с нами был Моня, Лерин пес. Он с нами ночевал – Германика же с собакой не расставалась. Прямо перед дорожкой мы выпили еще одну бутылочку. И там уже были с ней совершенно косые. Два таких теплых персонажа. Это был единственный раз в жизни, когда я выступал на сцене пьяным. «Звери» играли попурри на премии МУЗ-ТВ. Я даже слова в «Дождях-пистолетах» забыл. Я был настолько угашенный, что Макс мне даже медиатор дал – свой собственный я выронил из рук и даже не заметил. Но это все Германика. Это все она!
Как‐то я Леру провожал после очередной вечеринки, поехал к ней домой на «Аэропорт». Я смотрю из окна машины: «Лер, что‐то странно, у меня тут студия была недалеко… О, мы туда поворачиваем. Это же прямо здесь!» Оказалось, ее пятиэтажка стояла рядом через дворик с детской площадкой. И она жила прямо напротив нашего подвала, который впоследствии затопило. Но мы ни разу с ней так и не столкнулись, не знались еще тогда. Но постоянно бывали в одном и том же месте. У меня так в жизни бывает, что я часто возвращаюсь в одни и те же места, но по другим причинам. Вот это тот самый счастливый случай, я – лаки!
У меня тогда не было минимум двух лет, чтобы пойти учиться во ВГИК или на Высшие режиссерские курсы, меня бы оттуда выгнали за плохую посещаемость. Потому что все же гастроли, работа. Как я мог пойти на дневное отделение к кому‐то в мастерскую? Обучение киноискусству – серьезное занятие, а для меня это было все‐таки как хобби. Да и, если честно, я не собирался становиться режиссером. Мне просто было интересно, и я решил этому посвятить часть своего времени. Посмотреть, потяну ли я, дано ли мне. Если дано – здорово, я бы этим позанимался. Если нет – значит, буду заниматься чем‐то еще.
Меня учила Германика, преподавала мне частным образом. Но репетитор из нее, конечно, вялый, так себе. Она ничего не объясняла, только говорила: «Посмотри это, это и это. Вот тебе задание, сделаешь – приходи». А я ничего не понимал, делал не то, приходил, и она возмущалась. Это я сейчас понимаю. Для нее это элементарные вещи, все равно что я бы ее обучал написанию песен. Хотя и такое бывало. Она что‐то писала, приносила мне.
– Лер, ну это не песня, это какое‐то вольное изложение мыслей.
– Нет! Ты ничего не понимаешь!
– Лера, это правда не песня, это какая‐то декламация под музыкальное сопровождение. Ты просто читаешь под музыку стих.
Мы друг друга обогатили. Конечно, она меня научила многому, открыла глаза на многие вещи. Вообще на кино, на режиссуру. Теперь я прекрасно понимаю, каким будет мое кино, если я буду снимать. Кино же делается по определенным законам. Это портрет человека, который его создает.
Сценарному мастерству я тоже учился частным образом у Тимура Газиева и других мастеров, которых мне посоветовала Лера и которые могли бы преподавать мне теорию с практикой по индивидуальному плану.
Я все время тыкаюсь в разных направлениях, пытаясь понять, где бы я еще мог сделать что‐то нужное и ценное для людей, помимо музыки. Может, что‐то талантливое. С режиссурой оказалось не очень, у меня анимационное мышление. Но даже то, что я извлек какую‐то информацию благодаря своему интересу, это уже хорошо. Я разбираюсь в себе, узнаю свои сильные и слабые стороны, думаю, где могу что‐то сделать, в каком направлении развиваться, а куда мне лучше не лезть. И вообще, я же не режиссер. Я музыкант. В музыке я как рыба в воде, она для меня проста и доступна. Я ее не боюсь. В кино меня пугают количество людей, волокита, продюсеры, деньги, ответственность, долгий производственный процесс. В музыке все просто: мысль пришла, ты ее – раз! – и записал, песня готова. Я гораздо быстрее получаю результат, когда все зависит только от меня. Хотя бывает, что одно другому не мешает – вон, Гарик Иванович Сукачёв и кино снимает, и песни поет. И нормально.
Германика, конечно, очень хитро поступила: попросила у меня одну песню для своего сериала, а потом сказала, что я должен спродюсировать все ее «Майские ленты» полностью. Сначала Лере понадобилось, чтобы я написал или дал какую‐нибудь готовую новую композицию. Собственно говоря, «Облако из папирос» потом вошла в наш альбом «Один на один». Я подумал: почему бы и нет? У меня была заготовка. Германика прислала мне материал одной из серий: «Вот на этот эпизод нужна песня». Я начал копаться в блокнотах, вспомнил, что у меня есть подходящий набросок с припевом, и оформил его в песню.
У Бондарева был стих со словами «Тебе огни Нью-Йорка, мне дым папирос». Меня это очень вдохновило. Тебе весь мир, а мне облака из папирос – надеюсь, все честно. А потом написались куплеты. Я не выдумывал ничего специально. Просто смотрел картинку, понимал, о чем идет речь, что хотел сказать режиссер, искал, что у меня есть, что бы могло подойти по состоянию. Я в жизни не написал ни одной строчки специально на заказ. Я так не умею. Я могу подставить то, что примерно похоже, и доработать. Германике трек подошел, она попросила сделать ей еще «пару звуков» для оформления. Я сделал. А потом она говорит:
– В общем, вот четыре серии, надо все сделать.
– Лера, подожди, мы так не договаривались. Это большая работа, я не подписывался под такое.