Звери. История группы
В бутик приходили и русские экспаты. Среди них был прекрасный человек по имени Саша: он хорошо готовил, у него была своя поваренная книга, он великолепно разбирался во французской кухне. Знал такие соусы, которые даже не все французы знают. Настоящий фанат кулинарии. Саша рассказал мне несколько рецептов французских блюд, и я их там у себя в квартире готовил. В основном по рецептам с вином. Ну там соусы разные. Для соуса ведь немного надо, стаканчик. Пока готовишь, бутылочку и выпиваешь. Но ведь так готовят все нормальные люди, правда?
В Париже я впервые попробовал луковый суп. Я ненавижу лук. Но все едят этот суп, и я понимаю, что, видимо, в этом есть что‐то такое, что заставляет людей есть этот чертов луковый суп. В принципе, я ем любые первые блюда, борщи например, я употребляю бульон и другие ингредиенты, а лук просто откладываю. Поэтому я предположил, что легко смогу съесть гренку с сыром и запить бульончиком, что я и сделал. Мне очень понравилось. Но лук я по-прежнему не ем.
Я немного учил французский в начальных классах, потом переехал в другой город, там французский не преподавали. Английскому меня тоже не захотели учить, сказали, с тобой все понятно, поздно. Есть учителя, которые плюют на свои обязанности. Поэтому французский был у меня только первые три класса. С Сарой мы учили друг друга: я объяснял ей смысл каких‐то русских слов, оборотов, которые она в институте никогда бы не услышала. А она учила меня необходимым фразам в быту. Как заказать белого вина в ресторане? Je voudrais du vin blanc, s’il vous plaît, monsieur.
Из Марэ я практически не выходил, никаких прогулок бессмысленных не было. Мне и Марэ хватало всегда – там есть всё, и всё это рядом. Переходишь Риволи, метро Сен-Поль и попадаешь на остров. А там тоже всё есть. Кабаре, где можно музыку вечером послушать. Время от времени мы приезжали в другие районы Парижа, ведь так много ресторанов и хочется разной еды. Либо я ехал в какие‐нибудь особенные места. Допустим, захотелось посетить кладбище Пер-Лашез. Съездил, посмотрел, побродил, пофоткал. Или на Монмартр, где все вангоги жили, погулять по тем квартальчикам. Словом, отдельные вылазки у меня случались. Есть у меня в Марэ любимое место – набережная Орлеан, остров Сен-Луи. Там неподалеку продают самое вкусное мороженое в Париже. Мы приходили вечером на набережную, когда она вся усеяна людьми. Сидят, ноги свесили и винишко попивают. У меня куча фотографий отсюда. Отличный вид на Нотр-Дам. Самое прикольное место в городе.
Так что мой творческий отпуск в Париже был то уединением, то общением и погружением в другую культуру. Новых песен я там так и не написал, может, наброски делал. Но припомнить их я не могу. Мне кажется, «Никуда не надо» написана под впечатлением от моей парижской жизни. А иначе откуда такая песня могла у меня взяться?
В Париже я прожил, наверное, месяц. Этого времени оказалось достаточно. Надо было возвращаться в Москву, к работе. Тем более я понимал, что особо творчество там не идет. И чего тогда ждать? Надо дальше что‐то делать. Париж я пофоткал, потусить – потусил, на гитаре побренчать – побренчал. Все, хватит.
Но я не могу работать дома. Когда‐то в самом начале мог. Сейчас мне нужно даже не творческое путешествие, а творческая точка, где можно остаться одному. Это проблема концентрации. Даже если тебе что‐то приходит в голову, открывается связь, ты не можешь ее зафиксировать, потому что ты занят приготовлением пищи, просмотром утренних новостей. Я не могу переключаться из состояния в состояние, в этом доме я живу другой жизнью. Она все равно меня переключает обратно в эту реальность, и я уже не думаю о том, что можно что‐то записать. И тогда я уходил в мастерскую, когда она была. Мастерская на Николоямской улице рядом с домом. Дело в том, что в какой‐то момент у меня настал кризис: я не понимал, из-за чего. Что делать дальше?
У меня не было рабочего места. Может, я и уезжал в эти творческие отпуска, чтобы побыть одному, чтобы никто не отвлекал. Кажется, это Марина проявила инициативу: «А чего ты себе не купишь квартиру небольшую и не сделаешь себе там мастерскую, чтобы не ездить по каким‐то местам? Сидел бы там и работал». Это была прекрасная идея – как я сам раньше до этого не додумался?! И я купил квартиру недалеко от дома: так повезло, прямо рядом. Неплохая, светлая, двухкомнатная. Там я и сделал мастерскую.
В одной комнате я оборудовал фотостудию, где разместил свои фотоаппараты, натянул задник-фон, поставил мольберт, купил краски. Там я рисовал, там мы смотрели кино на большом экране. А во второй комнате у меня была музыкальная студия: гитара, микрофон, компьютер с музыкальным софтом, колонки – оптимальный минимум профессионального студийного оборудования. Я сделал звукоизоляцию. Ремонт, конечно, рабочие делали, но я им объяснял, что и как мне нужно, следил за исполнением. Стены были голые – действительно мастерская. Там я и работал.
Но даже находясь в мастерской, я нуждался в паре часов, чтобы настроиться, выйти из бытового состояния. Я мог ходить целыми днями по комнате, ничего не делая. Пока не пристроюсь в какой‐то угол, не почувствую, что здесь можно работать, открыть блокнот… Я долго открывал блокноты в разных комнатах. Сидел, тупил, ничего не делал. Попью кофе, посмотрю на фотоаппараты, порисую, включу компьютер. Возьму гитару, повешу на место. Похожу, подумаю. Кто‐то придет… Туда приходили брать интервью – мастерская служила мне еще и офисом. Я решал там дела. Нужно подписать документ – мастерская.
Даже там я не мог уединиться настолько, чтобы хотя бы один день никто ни разу меня не дернул, не пришел ко мне в гости. Частенько приходила Оля, и мы с ней рисовали. У нее неплохо получалось. Надо просто много рисовать, это же практика обычная. Мы освоили цветовую гамму – каждый охотник желает знать, где сидит фазан. Я показывал, как можно рисовать, какие есть способы. Мы все время с ней творим. Мы срисовываем. Мы рисуем из головы. Мы смешиваем краски. Оля сама может рисовать все что угодно. Я могу что‐то добавить или закончить ее рисунок, а она – мой. Я начинаю, она продолжает. Мы играем в такие игры. Оля раньше рисовала много животных, сейчас и абстракции всякие любит. Наивнизм такой детский. Он у нее естественный, поэтому то, что она делает, нельзя назвать этим термином. Это и есть детский рисунок. Но она уже может беспредметку делать, понимая, что она рисует, а не просто какие‐то закорючки.
Мы рисуем на холстах. Она никогда у нас не рисовала на обоях. Зачем, если у папы в мастерской весь пол застелен бумагой? Точнее, фоном, как в фотостудиях. Я растянул этот ролл-ап, получился холст размером четыре на три метра. И вот она этот пол полностью разрисовывала чем угодно, всем, что знает. А в мастерской же есть все: краски, кисти, мастихины, холсты – пожалуйста, рисуй. Когда ты в ограниченных пространствах работаешь и у тебя мало места, есть только маленький холстик и гуашка, пи-пи-пи акварелькой по бумажечке – это все, что тебе можно. Хотя так тоже прикольно. Но хорошо, когда ты понимаешь, какими объемами можешь рисовать, какие краски смешивать, как поверх одной краски наложить другую и что из этого получится.
Вот в Испании как‐то идем после рыбалки и видим художественный магазин. Я их очень люблю, и Оля тоже. Мы заходим, покупаем какие‐то кисточки, аэрозоли прикольные, которые меняют цвет. Интересные гаджеты, которыми можно рисовать. Фломастеры по керамике – кружку, тарелку дома потом разрисовали. А просто на бумаге карандашом рисовать – это скучно… Оле нравилось в мастерской, потому что много всего и можно все размазывать – размах огромный, рисуй что хочешь и где хочешь. Она часто говорила мне: «Давай пойдем порисуем!» Оля достаточно быстро рисует, экспрессивно. Поэтому ее можно назвать экспрессионистом. А еще она заканчивает свои работы в очень неожиданных местах, в которых я, допустим, или какой‐то художник не закончил бы никогда. А она рисует, рисует, потом – раз! – и все! Я говорю: «Оля, смотри, какой кусок у тебя пустой, тут вообще ничего нет». – «Все, эта работа закончена! Давай другой лист!» А когда я рисую, часто порчу свои работы. Мне хочется сделать здесь и сейчас, быстро, тоже экспрессивно. Но я могу испортить, вместо того чтобы отойти, постоять, посмотреть и подумать. В конце концов закрашиваю все к чертовой матери, и у меня получается загрунтованный холст – либо белый, либо черный.