Звери. История группы

Ты можешь оценить собственную песню по прошествии времени, как бы со стороны, не как автор, а как обычный человек. Ты ее отдал людям – все, это уже не твое! Она твоя, когда ты ее сочиняешь дома, записываешь в студии. Ты к ней очень ревностно относишься, ведь только ты знаешь, что это такое. А когда ты отдаешь ее слушателям, ты начинаешь относиться к ней иначе – не твое это уже детище, общественное, принадлежащее людям. Это их жизненные события происходят в ней, с их пониманием. Ты чувствуешь это, когда твоя песня доносится из проносящейся мимо машины.
  
Это, сука, творчество, оно какое‐то запутанное. Ты вроде чего‐то пишешь, а по какой причине – понять до конца никогда не можешь. Это нужно психолога вызывать и копаться, что за внутренние процессы за всем этим стоят. Можно только предполагать, а утверждать, что именно послужило причиной, что повлияло на написание, невозможно. Иногда это может быть очень конкретный образ, конкретная картинка, но чаще я не могу понять, откуда что взялось.
О ком песня «Дальше»? Но я и сам не знаю. Это какое‐то зашифрованное послание человеку, обращение к какой‐то девушке. Наверное, к Марине отчасти. Я обращаюсь к человеку, говорю, что мне дальше надо двигаться, «но песни пишутся тебе по привычке». «Но» – расставание. Неизвестно, что будет дальше, – «если придумаешь, напиши мне». А пока «мне нужно вперед». Мне все надоело… И все справедливо. Это всегда какой‐то поиск себя. Какие‐то неоправданные надежды, ты вроде бы со всеми, и все хорошо, а все равно как‐то получается, что один. Кто‐то тебя не понимает, кого‐то ты не хочешь сам подпускать. А любовь же должна быть вечной. Но я понимаю, что такого не бывает.
Хорошо бы умереть за что‐то большое и светлое. Вот об этом «Дельфины», это текст Бондарева, но не суть. Только вот за любовь вообще никто не умирает. Кто умер за любовь? Ромео и Джульетта? А сейчас кто? Любовь поменяла свой смысл. Теперь любовь – это уважение друг друга, помощь друг другу, копание друг в друге, ты моя половинка – весь этот поверхностный кал. Это вроде того, когда люди пишут цитаты известных людей. Никто не понимает смысла любви. Все пытаются найти ей объяснение и научиться с ней справляться.
А я за такую любовь, чтобы ни намека не было на то, что она может исчезнуть. Либо что нужно ее оберегать, делать что‐то для этого. Потому что любовь должна быть просто любовью. Чтобы ты не переживал, не трясся. Это вещь, в которой ты не то что уверен, а ты даже мысли не допускаешь, что с ней что‐то может случиться. Чтобы всегда находиться в этом крайне уверенном состоянии. Когда ты только‐только влюбился, у тебя период эйфории, но ты все равно постоянно думаешь, что это прекрасное может закончиться. Эта мысль тебя пугает, она тебя валит с ног. Как будто ты уже заранее эту любовь проводил и готов ее потерять. Какая‐то безысходность. Фатальность. А хочется, чтобы не было этой фатальности. И ты все время мечешься, беспокоишься. Страх того, что это твое чувство исчезнет, – вот что самое ужасное.
Ты не можешь любить вечно. А это раздражает. Ты любишь человека. Но потом эта любовь стихает. Она присутствует, но все спокойно. И все нормально. Ты не готов к другой любви. Ты ее боишься, стесняешься, не можешь себе позволить. Ты не допускаешь мысли, что вдруг появится человек, которого ты будешь любить еще больше. Да бог с ним потерять! Самое грустное, что ты знаешь: это возможное новое, скорее всего, превратится в точно такое же старое. И ты думаешь: а зачем мне что‐то менять в своей жизни? И возникает мысль: от добра добра не ищут. И вот мучения начинаются – что делать? Ты вроде бы готов любить, жаждешь чего‐то сногсшибательного, но понимаешь, что оно тоже сойдет на нет. И какой тогда смысл? Организм твой не хочет переживаний, ему комфортно и так. Он не хочет, чтобы было плохо. Но с точки зрения творчества это полезно. Вот и думай, что дальше! Чем тебе жертвовать: хорошим и любимым человеком или творчеством? Не бывает идеально. Так и есть. Не бывает идеальных… Мы с тобою неслучайно, неслучайно ты и я. Просто если люди вместе, значит, они вместе по каким‐то причинам. А требовать от человека какого‐то идеального отношения к себе бессмысленно, ведь все мы неидеальны. В этом и вся суть.
Этот альбом заканчивается песней «Пока» – это прощание, завершение. Мы прощались с теми «Зверями», которые звучали изо всех утюгов, с песнями веселыми. Я прощался со всем этим: когда‐нибудь кто‐нибудь услышит в своем телефоне песню «Следя за тем, как я уйду из моды». Я понимал, что это неизбежно, и к этому двигался целенаправленно. Посыл такой: дальше будет что‐то другое, но только не это. Потому что надо остановиться, с этим закончить. Когда мы прочухали, как этот музыкальный мир у нас устроен, я понял, что мне неинтересно в нем жить. Он не совсем честный, он неправдивый, неискренний, что для меня неприемлемо. Мне не хотелось участвовать в «Золотых граммофонах», каких‐то вечеринках, сборищах чуждых мне людей, тусовках. Из-за того, что наши песни были доступны и понятны всем, «Звери» потихонечку приобрели статус суперпоп-группы.
Это было не совсем то, что я хотел рассказать людям. Это лишь одна сторона моего творчества, которая раскрылась ярким пышным букетом. Понятно, по каким причинам – потому что все было сделано правильно, начиная песнями, заканчивая видеорядом. Все в десятку. Но дальше продолжать так мне уже неинтересно. Хочется показать людям то, что было, но никто не замечал, кроме фанатов. Такие песни, как «Фабрика грёз» или «Трамвай». Все же знают «Зверей» по песням «Всё, что тебя касается» или «До скорой встречи». Поэтому на обложке четвертого альбома написано, что мы двигаемся дальше, оставляя все, что было, позади… И я действительно не знал, что будет дальше.
Нас пригласили играть на премии Russian Music Awards MTV. Мы согласились. Первый раз она прошла в 2004 году, мы там победили. Тогда в руководящем составе канала присутствовали американцы, первые церемонии были нормальные. Но с уходом Линды Дженсен начался спад в организации, в качестве постановки шоу. Не тянули они уже. А потом стало вообще все очень плохо, но нас уговорили там сыграть. Мы были номинированы как группа года, победили, кажется, «Серебро». Но не пофиг ли? Нам вообще не стоило под это подписываться.
Режиссер говорит: «А давайте сделаем попурри из хитов „Зверей“, снимем все круто, придумаем сценарий». В итоге что? Опять со звуком и остальной организацией получилась полная жопа. К тому же они вообще отменили номинацию «Рок-группа». Нет такого жанра. Макс наклеил техническим скотчем на гитаре стикер «No more rock RMA». А в конце нашего выступления он ее, конечно же, разбил на сцене. Не жалко, он старенькую взял. Он захотел ее разбить и разбил. Наше выступление просто должно было так закончиться. Так все и случилось.
Мне все надоело. Статьи, журналы, интервью. Эфир телепрограммы «Утро». Гостевой эфир «Русского радио». Двадцать концертов в месяц. Я решил забить на все и понять, что мне делать дальше. Захотелось уйти… не в искусство, а в настоящее искусство. Я хотел окунуться в более глубокие, серьезные вещи и познакомиться с людьми, которые этим занимаются – чем‐то загадочным, притягательным. Те, что не на виду, но для меня почему‐то авторитеты. Мне хотелось понять, как они живут, что делают. Меня привлекали не определенные люди, а сама среда. Я хотел посмотреть, кто сейчас в этой творческой среде обитает. Не только в музыкальной, но и в театре, в кинематографе, живописи, фотографии. Прежде всего в фотографии.
  
Мое увлечение ею началось задолго до этого ухода. Саша Войтинский всегда интересовался техническими новинками, он же вечно молодой у нас. Как‐то раз Саша принес новый цифровой зеркальный фотик. Фантастика какая‐то! Он мне так понравился. Хочу такой же, хочу фотографировать, хотя бы попробовать, что это такое. Я ведь был знаком с этим явлением с обратной стороны: меня много снимали для разных журналов. А тут решил попробовать сам. И понеслось! Фотоаппараты различные, цифровые, аналоговые…
Изучал сам, к небожителям никаким не ходил. У меня были знакомые фотографы, что‐то я узнавал от них. Допустим, Лёша Никишин познакомил меня с «Лейкой». У нас с ним была как‐то съемка, а я на тот момент уже увлекся фотографией и приперся к нему со своим «Хассельбладом». Он глянул, говорит: «Круто, молодец!» Я думаю: вот есть же люди понимающие! А не эти, которые ходят и на свое цифровое говно фоткают. Вот тот человек, с которым можно поговорить о чем‐то сокровенном, интересном, о чем мало кто догадывается. Меня почему‐то привлекала эта среда, где можно было узнать нечто тайное, почти что сакральное. Люди искусства – это же небольшой круг. И попасть в него сложно, просто так ты туда не зайдешь: здрасьте, я Рома, ну-ка покажите, как у вас все устроено и чем вы тут живете… Лёша мне говорит: