Звери. История группы

Собачке на «Площади революции» нос не тер, но видел, как многие это делали. Ох уж эта городская мифология! Конечно, я поехал на Красную площадь, зашел в «Охотный ряд». Вспомнил Свету… Мы же тогда, кроме «Охотного ряда» и Красной площади, ничего здесь не успели посмотреть. Не возникло у меня каких‐то прям эмоций, вспомнилось и вспомнилось: вот я опять здесь. Здорово! Без негатива, голова‐то уже совсем другим забита. Вокруг что‐то происходит, и от этого кайфово – люди, Москва, Кремль… То, как люди везде носятся, мне, конечно, бросалось в глаза. Я стоял, а все куда‐то бежали мимо. Интересно…
  
Опять же, карточку куда вставлять в этом турникете? Для начала ее нужно купить. Я видел, как люди подходят к кассе и говорят: «На десять». Что это значит? Оказалось, на десять поездок. Метро стоило пять рублей. Денег у меня c собой из Таганрога было немного, всего рублей семьсот. Я думал, вот куплю сейчас карточку на десять поездок – и нет пятидесяти рублей.
По городу идешь, лето, жарко, хочется пить. Воды или пива. Сигареты опять же. После Красной площади я поехал на Чистые пруды, видел их по телевизору: бульвар, решетка кованая, как будто набережная. Мне казалось, там будут большие пруды, и у меня был шок, когда я увидел просто лужу! Реально. Правда? Вот это оно и есть? Я очень сильно удивился, немного огорчился. Так и не понял, почему это место называют прудами.
Прошло несколько дней. Вскоре меня стала останавливать милиция – по моему лицу было видно, что я приезжий. «Здравствуйте, ваши документы». Я показывал. «А где регистрация?» Так было несколько раз, а потом мне сделали регистрацию. Наташа сразу сказала: «Заплатим деньги, и у тебя будет бумажка на три месяца». После этого проблем уже не возникало, конфликтов с милицией не было. А до этого пару раз забирали, сидел в отделении. Но мне было не привыкать.
В Москве у меня появилась первая татуировка. У Наташиного гражданского мужа был друг Вова. Он делал татуировки. У него имелся детский альбом с листочками А4, и там были разные эскизы – например, корабли-парусники. И я что‐то зацепился за этот его блокнотик, стал рассматривать рисунки. Вова рассказал, что все они означают. Менты, допустим, не любят кошачьих – типа ненавижу ментов, я тигр, лев. Если попадешься им с такой татуировкой, а она к тому же еще и с оскалом, тебе несдобровать. Вова знает, незадолго до того откинулся. Колоритная персона – весь в татуировках, в перстнях, в змеях вокруг рук, ноги тоже все наколоты. Про свое тюремное приключение в Таганроге я им не рассказывал. Вова говорит:
– Что, хочешь татуировку?
– Думаю, да, наверное.
– Давай сделаю!
Они такие парни веселые.
– Давай мы во всю спину тебе купола щас набьем, – шутят так.
– А если больно?
– Да нормально!
Я полистал альбомчик, нашел аиста небольшого и какой‐то тоненький браслетик.
– Мне вот это нравится.
– Ты чё?! Эта бабская маленькая татуировочка?! Давай тебе вот эту сделаем! – и тычет пальцем в здоровенный такой обод.
– Черт с вами, давайте.
Он сел, срисовал картинку из альбома на тетрадный листочек. Сейчас, говорит, мылом к тебе приклеим. Намылили чуть-чуть с водичкой, чтобы эта бумажка к руке прилипла. И стал Вова поверх бумажки бить мне по контуру самодельной машинкой. В ней была заточенная гитарная струна вместо иглы. Для дезинфекции водкой все протер. Больно, но не так чтобы очень.
Получился контур, и Вова начал заполнять его чернилами, зарисовывать. Вышло прикольно. Татуировка поболела какое‐то время, я за ней ухаживал, Вова дал мне мазь. Он оставил у Серёги свою машинку, и я потом стал тренироваться бить сам. Решил попробовать на ноге. Нарисовал какой‐то узор, сначала несколько штрихов, потом ручкой дорисовывал гелевой. А дальше сидел и бил. Потом у Вовы спрашивал: «Ну как, нормально?» – «Нормально. А тут светловато, нужно затемнить». Мне просто было интересно, как рисует эта машинка, как она действует, трудно ли ею управлять. Место тут на ноге чувствительное, но другого‐то нет, чтоб удобно было. Тем более не видно под штаниной. Волосы пришлось сбрить.
А потом я познакомился с настоящей московской поэтессой. Витя Бондарев дал мне ее номер телефона. Звали ее Светлана, он учился с ней на заочном отделении Литинститута имени Горького. Сказал: «Если будет время, встретишься, она интересный человек, поболтаешь, передашь от меня привет». Думаю, дай-ка ей позвоню! Ну скучно же.
Мы договорились с ней встретиться где‐то на улице возле какого‐то памятника. Я увидел очень худенькую девушку. Длинные курчавые волосы по жопу. Тонкие черты лица. Московская поэтесса! «А как там Витя?.. А ты друг его?.. А что ты тут делаешь?.. Ой, да ты песни поешь!.. А я вот тоже стихи пишу…» И пригласила меня в гости на дачу.
Свете было лет двадцать. Очень общительная. Ее родители работали в префектуре Ярославского района. Ее папа был там начальником какого‐то детского клуба – кружки, бальные танцы, эстрада. Ну и мама в той же области. Интеллигентные люди. Была еще у Светы младшая сестра лет пятнадцати-шестнадцати. Дача у них за городом в сторону Балашихи по Горьковскому шоссе. Я поехал к ним в гости. Познакомился со всеми и подумал: наверное, это и есть такая нормальная московская семья, прикольно.
– Вот, это Роман.
– О, здравствуйте! А вы откуда?
– Я из Таганрога.
– Это же родина Чехова! Что вы делаете в Москве?
– Я приехал строить жизнь, петь песни.
– О!..
Папа Светы играл на гитаре бардовские песни и еще сам писал юморные. Я стал часто к ним в гости ездить. Мне же больше не с кем было общаться. Сначала у нас со Светой были только дружеские отношения. Но потом однажды это случилось. Внезапно. Просто ей было одиноко, не было молодого человека. Я тоже ничем никому не был обязан, никого не любил. Почему бы и нет? Это же приятно. Потребность была у нас, наверное. После этого мы общались точно так же, как если бы ничего не произошло. Без вопросов.
Мы все время шутили, когда я приезжал к ней на дачу. Она жила там вместе с сестрой. Иногда я оставался ночевать. И вот они сидят на одной кровати, хохочут, а я на другой. Вечером пожарили шашлык, я пел Свете свои песни. Ну как она их могла оценить? Она же такая… воздушная поэтесса. «Ах, как все это интересно…» Света читала мне свои стихи, тоже играла на гитаре, пела со своей сестричкой дуэтом веселые полубардовские песенки, немного дворовые. С этими девчонками было весело…
Еще до знакомства со Светой я начал искать работу – деньги кончились через две недели после приезда в Москву. Я звонил во всеразличные строительные конторы по объявлениям «Требуются штукатуры, плиточники». Мне отвечали: «Берите паспорт, трудовую книжку, диплом и приезжайте на собеседование».
Однажды я приехал в какое‐то место за Павелецким вокзалом, пришел по указанному адресу. Подворотня, железная дверь без звонка. Я стал барабанить. Мне открыли: что надо? Говорю, по объявлению. Зашел. Там в небольшое помещение набилось много взрослых мужиков. За столом сидит тетка и спрашивает меня:
– Ты кто?
– Я по объявлению.
– Профессия?
– Отделочник, техник-технолог. Могу прорабом работать.
– Регистрация есть? Жить на площадке. Зарплата такая‐то, но от работы все зависит. Трудовая не нужна. Диплом не нужен.
Сразу было понятно, что это какой‐то развод. Я все дипломы привез с собой из Таганрога, предполагая, что сразу с музыкой у меня не получится, поэтому можно пока и в строительстве поработать. Месяц я не мог найти никакой работы. Я ходил по этим конторам, 230 долларов – самая большая зарплата, которую они предлагали. Наташкин Серёга объяснил, что на работу устраиваться надо только через знакомых, потому что везде обман: месяц проработаешь, а тебе не заплатят. Ты уйдешь и будешь в другой такой же шарашке работать, и когда придет время расчета, опять останешься без денег. Так они и живут, а люди бесплатно на них вкалывают. Развод!