Праведные убийцы
Больше всего времени занимало установление цен, хотя это и давалось ему легко в силу опыта. Цены у него были выше, чем у Хильдегард Коссаковски. Сложность заключалась в другом. Многие книги носили следы его карандаша. Каждая задавала вопрос: «Можно мне остаться? Мне нужно уйти?» На самом деле он хотел оставить себе всё.
К тому же полки оказались прожорливыми, они прямо-таки проглатывали книги. С содроганием Норберт осознал, что он вовсе не обладает несметным количеством книг, о котором твердили госпожа Катэ и отец. Более того, никто не предлагал книги по его объявлению. Но однажды это случится, и ему ничего не останется, кроме как в одиночку встретиться лицом к лицу с тем, кто хочет избавиться от книг.
часть 1 / глава 10
В день открытия госпожа Катэ сделала особенно высокий пучок. Спустя час на кухне Паулини она всё-таки не выдержала и пошла проверить входную дверь на предмет работы звонка. Как только церковные колокола отбили полдень, пришли первые гости. Две юные леди вручили Норберту Паулини мраморный пирог с зажженной свечкой посередине.
— Нас послали из государственного книжного магазина, — сказала высокая, выглядевшая как надменный юноша времен Ренессанса.
— Желаем удачи! — добавила вторая, с широким девичьим лицом.
На ходу он задул мерцающую свечку и поставил кекс на стол рядом со старым кассовым аппаратом, который бодрствовал в прихожей, ведущей в комнаты с книгами. И что ему теперь делать с этими дамами?
— Желаете осмотреться? — Он объяснил им схему, по которой были расставлены книги.
— Не по алфавиту? — прервала первая и тут же прикрыла рот рукой, словно почувствовав себя бестактной.
— Книги расположены по высоте в соответствии с определенной эпохой, — совершив четверть оборота, кончик его правого указательного пальца пробежался по примыкающим друг к другу полкам старого стеллажа. — Это временной пласт. Каждый стеллаж хранит литературу той или иной страны.
Он прошелся пальцами сверху вниз по полкам с французами, при этом было слышно, как ногти касаются дерева.
— В таком случае современная литература должна находиться в самом низу, — подытожил юноша эпохи Ренессанса, прохаживающаяся так, будто подсчитывала полки — от скудно заполненных до совсем пустых.
— Время покажет.
— А немцы? — спросила та, что с девичьим лицом.
Норберт прошел между ними к прихожей и толкнул следующую дверь. Красота, симметрия и точные линии фасадов стеллажей, возвышающихся до самого потолка с лепниной и разделенные всего двумя окнами, заставили девушек медленно кружиться на месте.
— Это мореный дуб, — его голос нарушил их молчание. — Столярные плиты, мореный дуб, облицованный шпоном. — Откуда это надменное выражение лица?
— Неужто он вам еще ничего не предложил? — прервала тишину госпожа Катэ. Рукопожатием она поприветствовала девушек, представившихся по именам.
— Госпожа Катэ, — сказал Паулини. — «Пансион Катэ» в «Вилле Катэ», владелица, так сказать.
— Всё равно ведь ты всё унаследуешь, — возразила госпожа Катэ и «украла» юных дам, как она это назвала. — Знаете, он же всё на кон поставил. Всё.
Паулини проследовал за ними до прилавка. Каждому однажды придется решить, как жить дальше. Он решился на самую насыщенную и приятную жизнь, доступную для человека, — на жизнь читателя.
Разговоры на кухне стихли, снова раздался звонок в дверь.
— Бог ты мой, — сказал гость спустя какое-то время, пока они смотрели друг на друга.
Паулини потребовалась еще пара секунд, чтобы в длинноволосом парне в кожаной куртке узнать Грэбендорфа.
— Можно войти?
Паулини был рад, что не столкнулся с Грэбендорфом раньше. В течение последних двух с половиной часов он был именно тем, кем хотел быть. Он осознал это по пути от двери к прилавку, потому что, обернувшись, увидел сияющую улыбку Ильи Грэбендорфа.
В конце концов он повел гостя к книгам и наблюдал, как тот вытаскивает одну за другой.
— Ну и что это за мешанина? — Грэбендорф даже не обернулся на него.
— Они расположены в хронологическом порядке согласно дате рождения.
— По году издания?
— Год, месяц, день, но если они были рождены в один день, то, конечно, в алфавитном порядке. — Паулини так и стоял позади него.
— Книги небось можно брать только в ограниченном количестве? — съязвил Грэбендорф.
Паулини забрал у него стопку. Эти книги стали первыми, которые покинули его дом и увидели мир, даже если в данном случае мир — библиотека бывшего солдата Грэбендорфа.
Во второй половине дня он только и делал, что метался туда-сюда, вытаскивал по запросу книги со стеллажей, записывал названия, вбивал цены в кассовый аппарат и опускал ручку. В униформе водителя трамвая появился отец, вскоре запахло борщом. Толпа в магазине росла час за часом, лишь немногие посетители спешили на выход. Паулини казалось, будто они специально договорились встретиться у него.
— За букиниста! — прокричала госпожа Катэ. Она держала за горло две бутылки шампанского, с ней были гости пансиона.
Каждый раз, опуская ручку кассового аппарата, Паулини чувствовал, будто на долю секунды теряет контроль, как при чихании. Отец помешивал борщ, а Грэбендорф встал на скамеечку для ног и продекламировал нечто, что обозначил как пьесу.
Из-за нехватки стульев гости расселись с тарелками супа на недавно приобретенных кроватях, на ярком коврике для ванной виднелись следы уличной обуви. Нетронутой осталась лишь витрина с личной библиотекой Паулини, на ней висел замок. Под шутки, похлопывания по плечу, добрые пожелания и слова благодарности за час до полуночи закончился первый рабочий день букиниста Норберта Паулини.
Этот день оставил позади счастливого и изможденного Клауса Паулини, который целый вечер рассказывал о своей Доротее, часто срываясь на слезы, изрядно подвыпившую госпожу Катэ, которой все эти истории были абсолютно неинтересны, и подавленного Норберта. Мысль, что меньше чем через одиннадцать часов придется снова открываться только для того, чтобы видеть, как исчезает всё больше сокровищ, была невыносима. У него не было сил на слова благодарности юным дамам. Хотя он и не раз ответил на их слова прощания. Госпожа Катэ объявила, что за этот день ее подопечный разложил по карманам столько денег, сколько она не возьмет с него за аренду в ближайшие пять, да, наверное, даже шесть лет. Данный аспект работы очень удивил Норберта, но даже это его не успокоило. Он, читатель, всё еще был не уверен, насколько выбранное дело было правильным. Не стал ли он жертвой синдрома Кардильяка? Разве он не чувствовал, как и тот, этой чудовищности, значащей лишь, что нужно что-то продать, что расставанию с чем-то противилось не только всё его существо, но что шло вразрез с его инстинктом самосохранения? Не нужно быть человеком искусства или ювелиром, чтобы ощущать это чувство — желание убить покупателя.
часть 1 / глава 11
Осторожно, словно пациент, чувствующий себя достаточно здоровым и бодрым в кровати, однако при каждом шаге ожидающий ощутить острую боль от свежей раны, прошаркал Паулини на следующее утро к книгам.
Госпожа Катэ отправила его в ванную, чтобы он привел себя в порядок и снова стал похож на человека. «Как пиво, в которое плюнули», — так она прокомментировала его внешний вид.
Как-то так состоялась встреча госпожи Катэ и Хильдегард Коссаковски. Госпожа Катэ допрашивала владелицу магазина на входе, пока Норберт не услышал и не распознал в конце концов её голос и не спас бывшую руководительницу.
Хильдегард Коссаковски передала ему основательно перевязанный подарок и нечто, завернутое в газетную бумагу. И то и другое он взвесил на руке.
— Конфеты с коньячной начинкой! — уверенно сказал он. — А это?
— А это важнее, — ответила Хильдегард Коссаковски, прежде чем он успел распаковать сине-серый рабочий халат. — Носите с достоинством!
Паулини тут же надел его. Он был выглажен и накрахмален и жал в плечах. Хильдегард Коссаковски сняла платок, не развязав узел.